Hotline


Коррупция и международное сотрудничество в борьбе с ней

 Версия для печати

 

book_56.zip (0 байт)  

 

Московский государственный университет им. М. В. Ломоносова

Юридический факультет

 

 

 

 

На правах рукописи

 

 

БОГУШ Глеб Ильич

 

Коррупция и международное

сотрудничество в борьбе с ней

 

Специальность 12. 00. 08 – уголовное право
и криминология; уголовно-исполнительное право

 

Диссертация на соискание ученой степени
кандидата юридических наук

 

 

Научный руководитель –

Лауреат государственной
премии СССР,
Заслуженный деятель науки
Российской Федерации,
доктор юридических наук,
профессор
Н. Ф. Кузнецова

 

 

 

 

 

Москва - 2004

ОГЛАВЛЕНИЕ

ВВЕДЕНИЕ *

ГЛАВА I. Понятие коррупции *

1.1. Краткий исторический экскурс в понятие коррупции и ее исследования *

1.2. Понятие коррупции в социальных науках *

1.3. Понятие коррупции в уголовном праве и криминологии *

1.4. Понятие коррупции в международном праве *

 

 

ГЛАВА II. Понятие и виды международного сотрудничества в борьбе с коррупцией *

2.1. Коррупция как международное явление *

2.2. Понятие международного сотрудничества в борьбе с коррупцией *

2.3. Виды международного сотрудничества в борьбе с коррупцией *

 

ГЛАВА III. Уголовно-правовые аспекты международного сотрудничества в борьбе с коррупцией *

3.1. Международное уголовное законодательство в сфере борьбы с коррупцией *

3.2. Проблемы имплементации международных антикоррупционных соглашений в российском уголовном законодательстве *

 

ЗАКЛЮЧЕНИЕ *

БИБЛИОГРАФИЯ *

ВВЕДЕНИЕ

Актуальность темы исследования. Среди глобальных проблем современности, от решения которых зависит дальнейшее развитие мирового сообщества в новом столетии, одной из самых острых и “кровоточащих” является проблема коррупции. Приобретшая в условиях глобализации новое качество, выражающееся, в частности, в ее транснациональных формах, коррупция является серьезнейшим противоречием глобализации, одним из вызовов мировому развитию. Генеральный секретарь ООН К. Аннан в своем выступлении на сессии Генеральной ассамблеи по случаю принятия Конвенции ООН против коррупции метко сравнил коррупцию с “социальной чумой”, эпидемии которой подвержены все современные общества: “Коррупция ослабляет демократию и правопорядок, что ведет к нарушениям прав человека, искажает рыночные механизмы, ухудшает качество жизни людей, способствует организованной преступности, терроризму и другим угрозам международной безопасности. Это опаснейшее явление присутствует во всех странах – больших и малых, богатых и бедных…”. По оценкам Всемирного банка, ущерб мирового сообщества от коррупции составляет 80 млрд. долл. в год. Данная оценка не учитывает косвенных потерь, которые, вне всякого сомнения, превышают приведенные цифры.

Исключительную опасность для международной безопасности представляет тесная связь коррупции с транснациональной организованной преступностью, обеспечивающая последней благоприятные условия существования и многократно повышая ее жизнестойкость.

Масштаб угрозы, которую представляет коррупция для развития человечества, обусловил степень озабоченности мирового сообщества данной проблемой. Это нашло выражение в многочисленных международных антикоррупционных инициативах, выработке фундаментальных международных документов о борьбе с коррупцией, в частности в принятой на 58 сессии Генеральной Ассамблеи ООН 31 октября 2003 г. Конвенции ООН против коррупции.

Несмотря на общепризнанность международного характера коррупции, следует констатировать, что средства борьбы с ней остаются преимущественно национальными, объединение усилий государств по борьбе с данным явлением происходит медленно, деклараций на международном и национальном уровнях пока явно больше, чем реальных действий. Крайне труден процесс реализации международных инициатив и унификации национального законодательства об ответственности за коррупцию. Серьезным тормозом международного сотрудничества является доминирование на национальном уровне коррумпированных элит, оказывающих сопротивление международным антикоррупционным усилиям.

Для Российской Федерации проблема коррупции и борьбы с ней является особо актуальной. Системный кризис, по целому ряду показателей отбросивший страну на десятилетия назад, не мог не сказаться на масштабах коррупции. Многочисленные исследования показывают, что в той или иной степени коррупцией поражены все системы социального управления, причем не только в “публичной”, но и в негосударственной сфере. По данным организации Transparency International, в списке стран мира, составленном по принципу “самые коррумпированные - в конце”, Россия в 2003 году заняла 88-е место из 133. Актуальным для России остается вопрос о выработке и претворении в жизнь эффективной антикоррупционной стратегии, включающей в себя, помимо средств уголовной репрессии, комплекс мер по предупреждению коррупции. С сожалением следует отметить то обстоятельство, что до настоящего времени не принят федеральный закон о противодействии коррупции, хотя первый проект такого закона был внесен в Верховный Совет РФ еще в 1992 году.

Нуждаются в совершенствовании и уголовно-правовые средства противодействия коррупции, потенциал которых, как представляется, далеко не исчерпан. Одним из направлений такой работы должно стать приведение российского уголовного законодательства в соответствие с международными стандартами, выработанными международно-правовыми документами. Российская Федерация подписала несколько важнейших международных актов о борьбе с коррупцией, в частности Конвенцию Совета Европы об уголовной ответственности за коррупцию (1999), Конвенцию ООН против транснациональной организованной преступности (2000), Конвенцию ООН против коррупции (2003). Настоящие конвенции до настоящего времени не ратифицированы, во многом по причине противоречий с российским уголовным законодательством. Насущной представляется необходимость в работе по устранению указанных противоречий и незамедлительной ратификации международных антикоррупционных документов. Россия как государство, претендующее на глобальную роль в мировом сообществе, не может стоять в стороне от мировой антикоррупционной политики.

Значение международного сотрудничества в борьбе с коррупцией заключается не только в становлении эффективных механизмов противодействия транснациональным формам коррупции, но и в формировании единого мирового “антикоррупционного языка”, понятийного аппарата, без которых эффективная антикоррупционная политика является невозможной. Особую актуальность в этой связи представляет формулирование понятия коррупции, определение которого в национальном законодательстве является неоправданно вариативным. В Российской Федерации законодательное определение коррупции не сформулировано, хотя термин “коррупция” активно используется в нормативных актах. Формулирование такого понятия в российском законодательстве невозможно без учета положений международного права.

Приближение российского законодательства к международным стандартам, имплементация положений международных документов в такой принципиально важной области, как борьба с коррупцией, является выражением магистральной линии политики российского государства, направленной на интеграцию России в сообщество цивилизованных государств. Представляется, что реализация указанных актуальных задач требует специальных научных исследований по данному вопросу.

Все изложенное обусловило выбор диссертантом темы исследования.

Цель и задачи исследования. Целью настоящего исследования является комплексный анализ проблем международного сотрудничества в борьбе с коррупцией, в особенности вытекающих из принятых международно-правовых антикоррупционных документов, для выработки предложений и рекомендаций по реализации их положений в российском уголовном законодательстве.

Указанная цель обусловила постановку и решение следующих задач:

    • дать краткий исторический очерк исследованиям коррупции и борьбы с ней;
    • на основе анализа политологической, социологической, юридической литературы, положений международного права и зарубежного законодательства сформулировать понятие коррупции как социального и правового явления, определить специфику и функции такого понятия в уголовном праве и криминологии;
    • выявить специфику коррупции как международного явления;
    • обосновать необходимость международного сотрудничества в борьбе с коррупцией и ее транснациональными формами, в связи с чем дать понятия последних;
    • сформулировать понятие международного сотрудничества в борьбе с коррупцией, определить его структуру, дать характеристику основных видов сотрудничества и его нормативной основы;
    • проанализировать международные документы в сфере борьбы с коррупцией, подробно прокомментировать их положения, относящиеся к уголовному праву, определить место и значение этих документов в системе международного уголовного права и их значение для российского законодательства;
    • дать общую характеристику российского уголовного законодательства об ответственности за коррупционные преступления с точки зрения его соотношения с положениями международных документов, выявить основные противоречия между российским и международным законодательством в этой сфере, наметить пути и средства решения данных противоречий, сформулировать соответствующие предложения по совершенствованию российского уголовного законодательства.

Объект и предмет исследования. Объектом исследования являются проблемы международного сотрудничества в борьбе с коррупцией. Особое внимание в диссертационном исследовании, учитывая его специальный характер, уделяется уголовно-правовым аспектам международного сотрудничества в борьбе с коррупцией. Вместе с тем, учитывая комплексный характер проблемы, кратко анализируются и иные аспекты международного сотрудничества (организационные, процессуальные, научного сотрудничества, сотрудничества по предупреждению коррупции).

Предметом исследования являются положения международно-правовых документов о борьбе с коррупцией, российского законодательства, научная литература в области уголовного права, криминологии, международного права, материалы законотворческой работы по разработке федерального антикоррупционного законодательства и международных антикоррупционных конвенций.

Теоретическая база исследования. При написании диссертации автор использовал научные труды российских и зарубежных авторов по политологии, социологии, уголовному, международному праву, криминологии:
Б.В. Волженкина, Л.В. Гевелинга, И.Я. Гилинского, Ю.В. Голика, А.И. Долговой, А.М. Иванова, Л.В. Иногамовой-Хегай, П.А. Кабанова, А.Г. Кибальника, В.П. Коняхина, А.Г. Корчагина, В.Н. Кудрявцева,
Н.Ф. Кузнецовой, В.Н. Лопатина, Н.А. Лопашенко, И.И. Лукашука, В.В. Лунеева, С.В. Максимова, Г.К. Мишина, А.В. Наумова, В.А. Номоконова, В.П. Панова, А.Л. Репецкой, С. Роуз-Аккерман, Г.А. Сатарова, Л.М. Тимофеева,
К. Фридриха, В.Ф. Цепелева, Л. Шелли и других.

В связи с поставленными перед исследованием задачами, особое внимание уделялось работам по международному уголовному праву, а также трудам, посвященным уголовно-правовой и криминологической характеристикам коррупции и борьбы с ней.

Нормативная база исследования. В качестве нормативной базы исследования автором использовано международное законодательство о борьбе с коррупцией: международные глобальные и региональные конвенции и протоколы к ним, декларации и иные документы международных организаций; Конституция РФ, действующее российское уголовное законодательство, нормативные акты иных отраслей права. В исследовании также использовались отдельные положения современного зарубежного уголовного законодательства.

Методология и методика исследования. Методологической основой диссертации является общенаучный диалектический метод познания. На его основе использовались также частнонаучные методы, в частности формально-логический, системно-структурный, историко-правовой, структурно-функциональный, сравнительного правоведения.

Научная новизна исследования. Диссертация является одним из первых монографических исследований проблем международного сотрудничества в борьбе с коррупцией и, в частности, его уголовно-правовых аспектов.

Данная проблематика в уголовно-правовой и криминологической литературе ранее практически не рассматривалась, несмотря на наблюдаемый в последние годы настоящий “вал” исследований, посвященных коррупции и борьбе с ней в России и в мире. Единственным исключением может служить вышедшая в 2001 году монография В.Я. Пекарева, но данная работа, несмотря на ее новаторский характер, не является специальным уголовно-правовым исследованием и практически не затрагивает вопросы соотношения антикоррупционных положений международного права и российского законодательства. Ряд аспектов международного сотрудничества в борьбе с коррупцией был затронут в работах С.В. Максимова, Б.В. Волженкина, других авторов, в ряде новейших учебников по международному уголовному праву. Однако в целом данная проблема в юридической литературе исследована недостаточно.

В последние годы был подготовлен и защищен ряд диссертаций, посвященных проблемам коррупции и борьбы с ней. Среди них работы У.Т. Сайгитова, А.И. Мизерия, К.С. Соловьева, и других. Несколько диссертационных исследований было посвящено общим вопросам международного сотрудничества в борьбе с преступностью, международного уголовного права. Проблемы международного сотрудничества в борьбе с коррупцией в данных работах практически не рассматривались, а если и затрагивались, то незначительно, авторы ограничивались лишь общей постановкой проблемы. Таким образом, настоящая работа является первым диссертационным исследованием, посвященным проблематике международного сотрудничества в борьбе с коррупцией.

В диссертации впервые на монографическом уровне прокомментированы положения Конвенции ООН против коррупции, принятой в октябре 2003 г., проанализировано соотношение данного документа с российским уголовным законодательством. Предложения по совершенствованию российского уголовного законодательства, сделанные в диссертации, учитывают указанные новейшие положения международного права.

В исследовании предпринята попытка дать общую характеристику международному антикоррупционному законодательству, а также представлен авторский взгляд на систему такого законодательства и структуру международного сотрудничества в борьбе с коррупцией в целом.

Основные положения, выносимые на защиту. На защиту диссертант выносит следующие положения:

1. Коррупция - социальное явление, не сводимое ко взяточничеству и иным формам подкупа. Коррупция, на наш взгляд, включает в свою структуру широкий спектр корыстных деяний, совершаемых субъектами власти и управления в публичном и частном секторах с использованием своего служебного положения. В юридическом определении коррупции должны быть отражены следующие признаки: социальная сущность (разложение власти), нормативный характер (запрещенность нормами права), корыстная мотивация. В структуру коррупции входят не только коррупционные преступления, но и иные правонарушения (административные, дисциплинарные, гражданско-правовые). Предлагаемый подход к понятию коррупции разделяется большинством международных документов, определяющих понятие коррупции.

2. Понятие коррупции должно быть сформулировано в специальном профилактическом антикоррупционном законодательстве (федеральном антикоррупционном законе). В УК РФ использование термина “коррупция” нецелесообразно, ибо коррупция – криминологическое понятие, дающее собирательную характеристику целому кругу преступных деяний. Вместе с тем, в федеральном антикоррупционном законе должен быть закреплен перечень деяний, относимых к коррупционным преступлениям.

3. Коррупция - международное явление. Последствия коррупционных процессов оказывают влияние на общемировое развитие. Коррупционные деяния, криминализация которых предписывается международными конвенциями, относятся к преступлениям международного характера и входят в структуру международной преступности. Особую опасность представляют транснациональные формы коррупции (подкуп иностранных должностных лиц и должностных лиц международных организаций). Это обусловливает необходимость и важность международного антикоррупционного сотрудничества.

4. Международное сотрудничество в борьбе с коррупцией представляет собой систему отношений между государствами в лице их органов, международными правительственными и неправительственными организациями, транснациональными корпорациями и иными организациями в сфере противодействия коррупции, включающую согласованные политику, антикоррупционную стратегию и тактику, выработку международных договоров и соглашений, их имплементацию во внутреннее законодательство государств, правоприменительную, организационно-правовую, информационную и научно-исследовательскую деятельность соответствующих субъектов сотрудничества по предупреждению коррупции, непосредственной борьбе с ней на основе международно-правовых документов и принятых в соответствии с ними положениями национального законодательства.

5. Международно-правовые документы о борьбе с коррупцией, являющиеся нормативной основой международного сотрудничества в данной области, являются комплексными актами, значение которых выходит за сферу регулирования международного уголовного права, что подчеркивает тенденцию формирования комплексной подотрасли международного права – права международного сотрудничества в борьбе с преступностью. В международных антикоррупционных документах четко выражен акцент на меры по предупреждению коррупции, имеющие приоритет перед средствами уголовной репрессии.

6. Анализ международно-правовых документов показывает тенденцию к расширению спектра деяний, относимых ими к числу коррупционных. Составы коррупционных преступлений в конвенциях отличаются предельно широким формулированием объективной стороны деяний. Также широко понимается в международных конвенциях и понятие должностного лица. Вместе с тем, нормы конвенций в большинстве своем являются “гибкими”, что позволяет учитывать особенности национального уголовного законодательства и правовых систем различных государств при имплементации соответствующих положений международного права в национальном законодательстве.

7. Участие Российской Федерации в формирующейся глобальной антикоррупционной политике требует незамедлительной ратификации подписанных Российской Федерацией Конвенции Совета Европы об уголовной ответственности за коррупцию и Конвенции ООН против коррупции. Ратификация должна сопровождаться внесением соответствующих изменений в российское уголовное законодательство. В ходе имплементации международных документов должны учитываться особенности российской правовой системы, отечественные правовые традиции. Приоритетом данной работы должно стать отражение в законодательстве концептуальных положений международных документов, их принципов, реализация их основных целей: эффективного противодействия коррупции, включая ее транснациональные формы уголовно-правовыми средствами, и создания условий для эффективного международного сотрудничества в борьбе с коррупционной преступностью.

8. Российское уголовное законодательство об ответственности за коррупционные преступления, при сохраняющихся расхождениях, в своих концептуальных положениях, соответствует международным антикоррупционным документам. Вместе с тем имеющиеся противоречия требуют внесения ряда изменений в УК РФ (в частности, расширения понятия должностного лица, унификации норм об ответственности за “частную” коррупцию с соответствующими положениями о должностных преступлениях и др.). Наиболее существенным пробелом российского уголовного закона, вступающим в явное противоречие с международным правом, является отсутствие положений об уголовной ответственности за подкуп иностранных должностных лиц и должностных лиц международных организаций, т.е. проявления транснациональной коррупции. Данный пробел должен быть восполнен установлением ответственности за такие действия в отдельной норме УК РФ.

9. Имплементация положений международных антикоррупционных документов не должна ограничиваться сферой уголовного законодательства. Принципиально важно приведение в соответствие с международными нормами положений других отраслей российского права. Только в этом случае можно говорить о полномасштабном выполнении международных обязательств по данным соглашениям в правовой сфере. Кроме того, без соответствующего “подкрепления” неэффективным будет и действие соответствующих уголовно-правовых норм. В связи с этим необходимо принятие федерального закона о противодействии коррупции, который бы закрепил основы антикоррупционной политики государства и явился бы базой для дальнейшего совершенствования законодательства.

Теоретическая и практическая значимость диссертации. Теоретическое значение подготовленной диссертации состоит в том, что сформулированные в ней положения могут использоваться в разработке теоретических проблем международного и российского уголовного права, криминологии, для развития концепции противодействия коррупции. По нашему мнению, настоящая работа будет полезна и для дальнейших исследований различных аспектов международного сотрудничества в борьбе с коррупцией, в том числе проблем, не относящихся к уголовно-правовым. В целом разработка данной темы является самостоятельным перспективным научным направлением. Предложения и выводы, сделанные в диссертации, призваны обозначить ее актуальность и оказать помощь в ее дальнейших разработках.

Практическая значимость работы заключается в том, что положения настоящего диссертационного исследования могут быть:

    • учтены в процессе текущего законотворчества, в частности, при изменении норм УК РФ в связи с ратификацией международных антикоррупционных соглашений. Ряд высказанных предложений может быть использован при разработке и принятии федерального закона о противодействии коррупции.
    • приняты во внимание при дальнейшей работе на международном уровне, в том числе при внесении поправок и оговорок в принятые международные документы, а также при разработке новых международных антикоррупционных инициатив.
    • использованы в учебном процессе: при преподавании общих курсов уголовного права и криминологии, а также специальных курсов по международному уголовному праву и различным аспектам борьбы с коррупцией, разработке соответствующих программ и учебных пособий по данным дисциплинам.

Апробация результатов исследования. Диссертация подготовлена на кафедре уголовного права и криминологии юридического факультета Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова, где проходило ее обсуждение и рецензирование.

Положения диссертации докладывались на научно-практических конференциях, в частности: на сессиях летних школ молодых ученых и преподавателей дисциплин криминального цикла (Саратов, июль 2003; Санкт-Петербург, сентябрь 2003 г.), на международной конференции “Стратегии борьбы с преступностью” (10 сентября 2003 г., Москва, Ин-т государства и права РАН).

Материалы диссертации использовались в учебном процессе - при проведении семинарских занятий по уголовному праву и криминологии на юридическом факультете МГУ им. М.В. Ломоносова (2003-2004 гг.).

По теме диссертации автором опубликовано 3 научных статьи.

Объем и структура диссертации. Структура диссертации определяется поставленными перед исследованием целью и задачами. Работа состоит из введения, трех глав, включающих девять параграфов, заключения и списка использованной литературы.

ГЛАВА I. Понятие коррупции

1.1. Краткий исторический экскурс в понятие
коррупции и ее исследования

Коррупция известна человечеству с глубокой древности. Появление данного явления неизбежно связано с классовой организацией общества, образованием государства и права, следствием чего стало появление группы людей, выполняющих властные функции. “…Известно уже по опыту веков, что всякий человек, обладающий властью, склонен злоупотреблять ею, и он идет в этом направлении, пока не достигнет определенного предела”.

Многочисленные письменные памятники минувших эпох свидетельствуют, что явление коррупции существует на протяжении многих тысячелетий. Уже при зарождении первых общественных организационных форм в качестве средства воздействия на них был опробован подкуп. С течением времени взяточничество стало проникать во все значимые государственные образования. Широкое распространение коррупции приводило даже к гибели отдельных государств. До нас дошло выражение короля Македонии Филиппа II о том, что “не существует таких высоких крепостных стен, через которые бы невозможно было перебраться ослу, навьюченному золотом”.

Первое упоминание о коррупции в системе государственной службы, нашедшее отражение в древнейшем из известных человечеству памятнике государственности - архивах Древнего Вавилона, - относится ко второй половине XXIV в. до н. э. В эпоху шумеров и семитов Царь Лагаша (древнего города - государства в Шумере на территории современного Ирака) Урукагина реформировал государственное управление с целью пресечения злоупотреблений своих чиновников и судей, а также уменьшения вымогательства незаконных вознаграждений у храмового персонала со стороны царской администрации, уменьшения и упорядочения платежей за обряды. Упоминается о коррупции чиновников и в знаменитых законах Хаммурапи.

Достаточно обширные сведения о коррупции содержатся в античном наследии. Величайшие древнегреческие философы Платон и Аристотель в своих работах неоднократно упоминали о разлагающем и разрушающем воздействии злоупотребления властью и взяточничества на экономическую, политическую и духовную жизнь общества. Так, Аристотель в своей работе “Политика” выделял коррупцию как важнейший фактор, способный привести государство если не к гибели, то к вырождению. Примером такого перерождения является превращение монархии в тиранию. При переводе трудов Аристотеля на английский язык обычно “неправильная”, “выродившаяся” форма правления переводится как “corrupt”. Борьбу с коррупцией Аристотель рассматривал как основу обеспечения государственной стабильности: “Самое главное при всяком государственном строе – это посредством законов и остального распорядка устроить дело так, чтобы должностным лицам невозможно было наживаться”; “Только те государственные устройства, которые имеют в виду общую пользу, являются, согласно со строгой справедливостью, правильными”. Аристотель, в частности, предлагал меру, которая могла бы быть эффективной и сегодня – запрет одному человеку в государстве занимать одновременно несколько должностей. Некоторые из рекомендаций Аристотеля были реализованы в практике древних Афин, что было отмечено позже Гегелем: “В Афинах существовал закон, предписывающий каждому гражданину отчитываться, на какие средства он живет; теперь же полагают, что это никого не касается”.

В римском праве термин “corrumpere” означал разламывать, портить, повреждать, фальсифицировать показания, обесчестить девственницу, но в то же время и подкупить судью (претора). Предусматривались в качестве отдельных важных исков actio de albo corruptio - против того, кто повредил или изменил выставленный текст преторского эдикта на белой доске (album) для публичных объявлений, писавшихся черными или красными буквами. Или, например, actio de servo corrupto - иск, который подавался любому управомоченному по роду дела против того, кто нравственно развратил чужого раба (подговорил его совершить преступление). Содержится упоминание о коррупции и в величайшем памятнике римского права – Законах двенадцати таблиц: “Таблица IX. 3. Авл. Геллий, Аттические ночи, XX.17: Неужели ты будешь считать суровым постановление закона, карающее смертною казнью того судью или посредника, которые были назначены при судоговорении [для разбирательства дела] и были уличены в том, что приняли денежную мзду по [этому] делу?)”.

Осуждает коррупцию Библия – “первая конституция человечества”: “Угощение и подарки ослепляют глаза мудрых и, как бы узда в устах, отвращает обличение” (Ветхий Завет. Книга премудрости Иисуса, сына Сирахова, 20, 29); “Горе тем, которые за подарки оправдывают виновных и правых лишают законного” (Книга пророка Исайи 5, 23).

Определенной спецификой отличалась коррупция в древнеазиатских государствах, прежде всего в Древнем Китае и Японии. Во многом эта специфика определялась господствующими религиозными вероучениями. Так, конфуцианство определяло государство как “большую семью”, где подарки “старшим” были нормой поведения и своеобразной частью древнекитайской традиции. Основой общественного устройства в Китае была предписываемая конфуцианством “гуаньси” (дословно – связи, отношения) – система неформальных социальных связей, построенных обычно по семейному (клановому) принципу. Исследователи отмечают, что неразрывная связь политики и морали, со временем трансформировавшаяся в манипулирование моральной составляющей в интересах бюрократов, пренебрежительное отношение к закону и постепенное возвышение над ним чиновничества – все те средства сохранения собственного статус-кво, включая самое произвольное толкование конфуцианской традиции, которое китайское чиновничество выработало за долгие века своего существования, в основных сущностных чертах перекочевали в политический арсенал современного Китая.

В Средние века понятие “коррупция” имело прежде всего каноническое значение - как обольщение, соблазн дьявола. Около 500 лет назад отцы инквизиции присущими ей методами способствовали быстрому завершению продолжавшейся более двух тысяч лет борьбе латинского языка с его греческими корнями, одним из следствий которого стала замена длительно использовавшегося термина “катализ” (от греч. katalysis - разрушение, разложение, уничтожение) на латинский “коррупция”. Corruptibilitas - означало бренность человека, подверженность разрушению, но отнюдь не его способность брать и давать взятки. Коррупция в богословии католицизма стала проявлением греховности, ибо по Апостолу Иоанну “грех есть беззаконие”. Тем не менее, по многочисленным свидетельствам современников, сама господствовавшая в средневековой Европе католическая церковь была средоточием коррупции. Практика торговли индульгенциями, покупки и продажи церковных санов не только противоречила основам христианского вероучения, но и являлась коррупцией в современном понимании. Исчерпывающее представление о нравах, господствовавших в верхушке католического духовенства можно составить по трудам Н. Макиавелли.

В Древней Руси первое упоминание о коррупции в форме “посула”, т. е незаконном вознаграждении, относятся к Двинской уставной грамоте XIV века. Многочисленные русские исторические и литературные источники свидетельствуют о широкой распространенности коррупции на Руси. Мздоимство бояр, иных чиновников, которому способствовали системы “кормления”, а также полное бесправие низших классов, стало воистину национальным бедствием. В русской художественной литературе соответствующие коррупционные деяния и персонажи получили не меркнущее в памяти поколений отображение под саркастически едким, гениальным пером Н.В. Гоголя (“Ревизор” и “Мертвые души”), М.Е. Салтыкова-Щедрина (“История одного города”) и многих других.

Начало Нового времени, появление в Европе централизованных государств ознаменовало новый этап в развитии современного понимания коррупции. Коррупция стала восприниматься как серьезная общественная проблема, признак “больного” общества. Прежде всего “смена акцентов” была связана с ускоренным экономическим развитием, зарождением капитализма. Индустриализация привела не только к экономическому росту, но и к увеличению спектра общественного распределения и повышению значения властных решений. Политическая власть все более становилась “товаром” на растущем как на дрожжах рынке. Победившая буржуазия активно участвовала в коррумпировании высших должностных лиц, а зачастую и “покупала” государственные должности. В Англии XVIII века впервые можно говорить о случаях “парламентской” коррупции. По свидетельствам современников, во времена правительства Пэллхэма периодически осуществлялись незаконные выплаты депутатам английского парламента, составлявшие от 500 до 800 фунтов в конце сессии.

Проблема коррупции была значительно освещена в трудах просветителей-энциклопедистов: Ж.-Ж. Руссо, Ш. Монтескье, Ф. Бэкона и других. В их трудах коррупция понималась как социальная болезнь, дисфункция общества. С точки зрения сторонников теории естественного права коррупция представляла собой одно из следствий расхождения между естественными и позитивными законами. Наметились и истоки современного криминологического подхода. Так, Томас Гоббс в своем знаменитом “Левиафане” пишет: “люди, кичащиеся своим богатством, смело совершают преступления в надежде, что им удастся избежать наказания путем коррумпирования государственной юстиции или получить прощение за деньги или другие формы вознаграждения”. В этих словах Гоббса о “беловоротничковой коррупции” можно увидеть признаки зарождения теории беловоротничковой преступности, развитой впоследствии Сатерлендом и другими американскими криминологами.

В XX веке теория коррупции получает свое дальнейшее развитие. Этому способствуют бурные исторические события, сопровождавшие все прошлое столетие. Разделение мира на два лагеря с различным социально-экономическим и политическим устройством не устранило проблемы коррупции, а наоборот, оттенило универсальность данного социального феномена. Развитие капитализма, рост благосостояния в Западной Европе и США, постепенный переход к постиндустриальному обществу высветил противоречия в самой сути капиталистического строя, который, как известно, “беременен преступностью”. В том числе это выразилось в масштабной коррупции правящих кругов Запада. Несмотря на, в целом вполне справедливые, утверждения советских криминологов о том, что “коррупция, как и преступность, - закон жизни капиталистического общества” и “использование высоких государственных должностей в целях личного обогащения всегда было характерным для буржуазных стран и, в первую очередь, США”, СССР, как и другие страны социалистической ориентации, отнюдь не были свободны от коррупции, в том числе и в эпоху сталинского тоталитаризма. Получили широкую известность коррупционные скандалы в СССР в эпоху застоя (“рыбное”, “торговое”, “хлопоковое” дела, дело Щелокова-Чурбанова и т. п.). Несомненно, данные эпизоды отражали лишь верхушку айсберга “коррупция”. Не случайно на июньском (1983) Пленуме ЦК КПСС Генеральный секретарь ЦК КПСС Ю.В. Андропов отмечал: “Необходимо полностью покончить с таким явлением, как случаи пользования государственного, общественного имущества и служебного положения в целях личного обогащения”, ибо “это не что иное, как подрыв самой сути нашего строя”. Известно о “распродаже” Румынии кланом Чаушеску, откровенном воровстве национальных богатств Болгарии режимом Живкова и т.п.

В ХХ веке не получила подтверждения теория об органической связи коррупции с демократией (якобы коррупция - одна из “издержек” демократического строя). Масштабы коррупции в тоталитарных государствах (фашистских Германии и Италии, сталинском Советском Союзе, Румынии времен Чаушеску) подтверждают мысль проф. К. Фридриха о том, что отчасти представление о связи демократии и коррупции сформировано тем, что в открытом обществе сведения о коррупции чаще раскрываются политической оппозицией и независимой прессой. В тоталитарном же обществе на данную информацию наложено гласное или негласное табу. В этой связи очевидно, что явление коррупции универсально для любого государственно организованного общества, отличаются лишь масштаб и формы его проявления.

Во второй половине минувшего столетия исследования коррупции приобрели характер самостоятельного научного направления. Авторы наиболее авторитетной западной работы по данной проблематике “Political Corruption - a Handbook” (Нью-Йорк, 1989 г.) отмечают, что первые серьезные исследования коррупции в мире появились только в 70-80 годы. В этих исследованиях наметился подход к коррупции как к универсальному социальному явлению, имеющему международное значение. Окончание холодной войны, реставрация капитализма в большинстве стран соцлагеря, и последовавшая интенсификация глобализационных процессов в мировой экономике придали феномену коррупции новое качество. Сегодня аксиоматичным является статус коррупции как глобальной угрозы мировому порядку, одного из вызовов развитию человечеству в новом столетии.

Отличительной чертой новых исследований коррупции является междисциплинарный подход. Коррупция является предметом исследований не только юристов, криминологов и социологов, но и экономистов, политологов, философов и историков. Это обусловлено сложностью явления коррупции и его причинного комплекса, многозначностью проявления его последствий во всех областях жизни общества. Принципиально важным является также то обстоятельство, что в большинстве исследований коррупция не представляется как свойство только государственного аппарата. “Коммерческая”, “частная” коррупция в условиях современного значения частного сектора, особенно в форме транснациональных корпораций, является не менее опасной, чем коррупция “государственная”, и соответственно требует осмысления и углубленного изучения. Абсолютно новым научным направлением, еще ждущим своих исследователей, является изучение международной и транснациональной форм коррупции.

1.2. Понятие коррупции в социальных науках

К настоящему времени не выработано какого-либо универсального определения коррупции как социального явления, как не существует и общепризнанного юридического понятия коррупции. Количество точек зрения столь велико, что привести все возможные определения – задача трудновыполнимая для любого исследователя. Как представляется, одной из наиболее важных причин сложности формулирования юридического понятия коррупции является то, что понятие коррупции как социального явления в широком смысле выходит за границы исследований права и криминологии и является сложным синтетическим социально-философским и криминологическим понятием. Как справедливо отмечает Г.К. Мишин, “анализ правовых положений не позволяет раскрыть все содержание данного понятия, получившего в науке множество интерпретаций” .

Даже этимологическое происхождение термина “коррупция” вызывает споры в литературе. Так, обычно утверждается, что слово “коррупция” произошло от латинского corruptio, что означало “порча, подкуп”. В словаре иностранных слов говорится: “коррупция, от лат. сorruptio, - подкуп; в капиталистических странах – подкупность и продажность общественных и политических деятелей, а также государственных чиновников и должностных лиц; коррумпировать, корруптировать (лат. corrumpere) – подкупать кого-л., деньгами или иными материальными благами” Аналогичная трактовка коррупции как подкупа дается и в словарях русского языка. Однако многие авторы утверждают, что первоначальное значения слова “коррупция” имело более широкое значение. Латинско-русский словарь, составленный И.Х. Дворецким, кроме вышеуказанных значений (порча и подкуп) приводит и такие значения, как “совращение, упадок, извращенность, плохое состояние, превратность (мнения или взгляда)”. Авторы сборника “Основы противодействия коррупции” пишут: “Коррумпировать (от лат. “corrumpere”) значило повреждать желудок плохой пищей, портить воду в закрытой таре, расстраивать дела, расточать состояние, приводить в упадок нравы… и т. п…Среди прочего, отнюдь не в первом своем значении “коррумпировать” означало подкупать кого-либо или всех – народ (не обязательно должностное лицо) деньгами, щедрыми раздачами”. Свою трактовку предлагает Г.К. Мишин, указывающий, что вопреки утверждениям большинства пишущих по этим вопросам авторов, латинский термин corruptio происходит от двух корневых слов cor (сердце; душа, дух; рассудок) и ruptum (портить, разрушать, развращать). Поэтому суть коррупции не в подкупе, продажности публичных и иных служащих, а в нарушении единства (дезинтеграции, разложении, распаде) того или иного объекта, в том числе органов государственной власти. Таким образом, уже на уровне этимологии коррупции возникает серьезный водораздел в определении понятия данного явления – понимать ли под коррупцией подкуп (узкое определение) или разложение, негативные процессы в самом механизме управления (широкое определение).

При анализе основных подходов к определению коррупции как социального явления следует учитывать междисциплинарный характер его исследования. Присущие каждой отрасли обществоведения методы и исследовательские подходы серьезно влияют в том числе и на выработку специфических для каждой науки определений.

Политическая наука подходит к коррупции прежде всего как к фактору, деформирующему политическую организацию общества, подрывающему демократические процедуры. Первостепенное внимание политологи обращают на такие формы коррупции, как незаконное финансирование политических партий, парламентские злоупотребления, торговлю влиянием, образующими политическую коррупцию, отличающуюся от деловой и бытовой коррупции, лишенных политического элемента. Политическая коррупция рождает клептократию (власть воров) - базирующуюся на коррупции форму организации власти и адекватную ей социально-политическую группу. Характерным признаком политологических исследований коррупции, по мнению специалистов, является описательный, “анекдотический” подход, то есть акцент делается на описании состояния коррупции при конкретно-исторических формах политического устройства.

С политическим подходом к исследованию коррупции тесно связан подход социологический. Коррупция в ее социологическом преломлении – социальная болезнь, синдром больного общества, аномия в ее дюркгеймовской и мертоновской трактовках. Коррупция - яркий пример социальной дисфункции, обусловленной противоречием между индивидуальными целями членов социальной организации и целями самой организации, а также между формально-логической сущностью социальной организации и социальной природой.

В социологии распространен взгляд на коррупцию как форму девиантного (отклоняющегося) поведения. Одно из “канонических” определений коррупции принадлежит профессору К. Фридриху: “Коррупция – вид поведения, которое отклоняется от превалирующих норм. Это девиантное поведение, ассоциированное с определенной мотивацией, в частности с получением личной выгоды за общественный счет”. Дж. Най определяет коррупцию как “поведение, которое отклоняется от формальных обязанностей публичной роли под воздействием относительно частных (индивидуальных, семейных, частных) материальных или статусных целей”. Взгляд на коррупцию как форму девиантности позволяет анализировать проявления коррупции, не запрещенные действующим правом и определенным образом преодолевает ограниченность правового подхода.

Коррупцию в социологии часто понимают не как совокупность девиантных поведенческих актов, а как систему отношений в обществе. Таково, например, определение, даваемое Л.В. Гевелингом. По его мнению, “Коррупция – деструктивная по отношению к действующим на данной территории общественным нормам и господствующей морали система социальных связей, которые характеризуются использованием должностных полномочий для получения материальной и (или) нематериальной выгоды”. Как социальный институт, характеризуемый постоянством социальных практик, расценивает коррупцию Я.И. Гилинский. При таком понимании коррупцию часто включают в качестве подсистемы в систему “теневых” отношений в обществе (к таковым относятся “теневая” экономика, “теневое” право и “теневое” правоприменение и т. п. явления - И. Клямкин, Л. Тимофеев, В.М. Баранов). Так, “теневое” право, по мнению В. М. Баранова – “совокупность прав и обязанностей вне рамок официального закона, которые устанавливаются и затем реализуются самими участниками тех или иных общественных отношений”. Анализируя “теневую” сторону общественной жизни, включающую в себя коррупцию, ученый отмечает: “Теневые микро – и макросоглашения становятся частью не просто разового компромисса, а элементами широкого социального, постоянно действующего социального регулирования. Обман государства рассматривается как общепризнанная норма, часть повседневной культуры”.

Несомненным своеобразием отличается и так называемый “этический подход” к определению коррупции. Последний, представлен, в частности в ряде публикаций организации Transparency International. По мнению сторонников такого подхода, коррупция – следствие недостатка этических правил, приводящего к кризису системы управления. Главным средством антикоррупционных реформ, как следствие, должно стать, по их мнению, проведение реформы управления в целях установления “good governance” и принятие этических правил в бизнесе и в других структурах общества.

В последнее время распространен взгляд на коррупцию как экономический феномен. Работы американских ученых С. Роуз-Аккерман, П. Мауро, И. Шихаты и других раскрыли экономическую сущность коррупции и губительное воздействие данного явление на мировую экономическую систему.
С. Роуз-Аккерман отмечает, что “экономика – действенный инструмент анализа коррупции. Культурные различия и мораль добавляют свои нюансы и частности, однако для понимания того, где искушение коррупции является наиболее ощутимым и где оно оказывает наибольшее воздействие, необходим общий экономический подход”. Среди экономических теорий коррупции заслуживает упоминания теория коррупции как статусной ренты за монопольное положение чиновника, повышающей экономические издержки (П. Мауро, И. Шихата), а также так называемая “агентская модель” коррупции. Первая теория хорошо иллюстрируется отечественными учеными Г. Сатаровым и М. Левиным, полагающими, что в характеристике коррупции центральным является должностной момент, то есть “корень” коррупции в наличии “места”, положения, из которого можно извлекать прибыль. “Агентская модель” впервые была описана К. Э. Бэнфилдом, считавшим, что “коррупция становится возможной, когда существуют три типа экономических агентов: уполномоченный, уполномочивающий и третье лицо, доходы и потери которого зависят от уполномоченного. Уполномоченный подвержен коррупции в той мере, в какой он может скрыть коррупцию от уполномочивающего. Он становится коррумпированным, когда приносит интересы уполномочивающего в жертву собственным, нарушая при этом закон.

Необходимо отдельно остановиться на так называемом функциональном подходе к исследованию коррупции, находящемся на стыке социологического и экономического подходов. Исследователи отмечают, что первым, кто ввел функциональный подход к коррупции, был М. Вебер, который сделал вывод о функциональности и приемлемости коррупции при условии, что она усиливает позицию элит, гарантирующих ускорение происходящих в обществе изменений. Согласно воззрениям сторонников такого подхода (С. Хантингтон, Я. Тарковски и др.), выполнив свои политические и экономические функции, коррупция исчезает. Таким образом, помимо признания функциональности коррупции, данные исследователи выделяют ее позитивные (полезные) функции. Определенной популярностью пользуется данный подход и у отечественных исследователей коррупции. Как правило, функциональный взгляд на коррупцию они объясняют ее институциональным характером. Так, Я.И. Гилинский пишет, что в “современном обществе, включая российское, коррупция – социальный институт, элемент системы управления, тесно взаимосвязанный с другими социальными институтами – политическими, экономическими, культурологическими. Социальный институт характеризуется наличием регулярных и долговременных социальных практик, поддерживаемых с помощью социальных норм, имеющих важное значение в структуре общества, наличием множества ролей”.

Наиболее развернутое изложение теории институциональной коррупции присутствует в монографии Л.М. Тимофеева. Уже в предисловии автор провозглашает: “…во многих случаях коррупция будет рассматриваться как явление положительное, разумное, как проявление здравого смысла в экономическом поведении человека. Оказывается, что именно так она становится видна, если обратиться к исторической ретроспективе. Время смывает с исторических явлений копоть юридических предрассудков и идеологических мифов и позволяет разглядеть глубинный мотив общественного поведения человека - его рациональный экономический интерес, который объясняет, а иногда и оправдывает преступление юридического закона”. Действительно, никакой “копоти юридических предрассудков” в его монографии не встречается. Коррупция, в изложении Л.М. Тимофеева, – инструмент рынка, компенсирующий препятствия, создаваемые явно демонизированным автором государством “здравому смыслу экономического интереса”. Система коррупционных сделок формирует “теневой рынок”, которому автор дает следующее определение: “сложная полиинституциональная система частных правовых решений, неизбежно возникающая за рамками юридических законов, регулирующих отношения собственности”. Данная, с трудом поддающаяся осмыслению формулировка, думается, означает: рынок оправдывает все – не устраивает хозяйствующих субъектов действующее право, на этот случай у них есть своя “система частных правовых решений”. Далее Л.М. Тимофеев фактически оправдывает существование такого, по В.М. Баранову, “теневого права”: “Сеть общественных институтов, составляющих теневой порядок призвана сократить транзакционные издержки на обустройство рыночных обменов в тех случаях, когда государственное вмешательство имеет характер отрицательного внешнего эффекта…”. Л.М. Тимофеев не одинок в своей роли “адвоката” коррупции. Так, исследователи из фонда “ИНДЕМ” Г. Сатаров и М. Левин полагают, что коррупция как “смазочное средство” может компенсировать недостатки государственного управления, являться инструментом внедрения рыночных отношений, очищать рынок или содействовать процессам модификации.

С подобного рода воззрениями согласиться нельзя ни по теоретическим, ни по практическим соображениям. Исходя из, в целом правильных, посылок (коррупция всегда использует недостатки системы управления, последние являются в свою очередь ее условием, любое социальное явление, в том числе негативное, имеет в социальном организме свои функции) делаются совершенно неверные выводы о “полезных функциях” коррупции, она объявляется чуть ли не двигателем общественного прогресса.

При очищении трудов “функционалистов” от наукообразной шелухи, нельзя не заметить, что все их доводы сводятся к пресловутой экономической “смазке”, а также к тому, что, дескать, бытовая коррупция помогает реализации прав граждан, снимает ненужные барьеры, устраняет действие социально не обусловленных правовых норм. Между тем, и в этих случаях негативные издержки коррупции превышают и так более чем сомнительную “пользу”. Вопреки утверждениям о том, что коррупция подготавливает общественные изменения, она, напротив, фиксирует негативную практику, как бы замораживая существующий порядок. Кроме того, коррупционное “ускорение” реализации прав одних лиц не может осуществляться без нарушения прав других, попрания не только правовых, но и многовековых нравственных принципов справедливости и равенства граждан перед законом.

Не находит подтверждения и тезис об “экономической целесообразности” коррупции. С. Роуз-Аккерман, на основе анализа множества развивающихся экономик, справедливо отмечает, что “даже если коррупция и экономический рост мирно уживаются, взятки стимулируют новые издержки и приводят к искажению экономических целей”. И. Шихата пишет: “Коррупция, несмотря на некоторые дивиденды для бенефициариев, тормозит всестороннее развитие общества. Исторически она снижалась с развитием цивилизации и росла с ее деградацией. Уровень цивилизации и темп роста, таким образом, в обратной зависимости влияют на степень развития коррупции”. Исследования, проведенные Всемирным банком и другими организациями, показывают, что подкуп и взяточничество вместо того, чтобы способствовать развитию деловой активности, на деле ведут к появлению неимоверного числа новых фактически ненужных правил, применение которых отдано на усмотрение чиновников. Другими словами, взяточничество порождает новых взяточников, наращивая все новые слои бюрократии, стремящиеся к наживе. Л.В. Гевелинг в своей обширной и чрезвычайно содержательной монографии, посвященной коррупции и клептократии в африканских странах, отмечает: “экономико-политические механизмы использования “позитивного потенциала” коррупции (существование которых даже в их теоретическом виде представляется достаточно спорным) практически не действуют в реальной жизни Нигерии, Ганы и многих других стран Африки. Большинство исследователей политической коррупции, как и следовало ожидать, подчеркивают значимость отнюдь не положительного, но отрицательного воздействия этого явления на все стороны социального бытия”.

Несостоятельность теории “позитивной коррупции” подтверждается многими криминологами. Известный американский профессор Л. Шелли отмечает, что “исследования известных ученых позволяют сделать вывод, что коррупция сокращает экономический рост, и сводят на нет прежние утверждения о том, что коррупция является своего рода необходимой “смазкой” для делового механизма в экономиках, страдающих от последствий чрезмерного планирования”. Проф. В.А. Номоконов пишет: “Принято считать, что коррупция выполняет роль своеобразной смазки ржавых шестеренок государственного механизма (“не подмажешь – не поедешь”). На самом деле истинная роль коррупции в том, что она ведет к еще большей коррозии, деформации государственных институтов, неотвратимо и необратимо разрушая основы общества и государства”.

Заметим, что криминологи не впервые сталкиваются с подобного рода “функциональными” теориями: “…преступность является одним из факторов общественного здоровья, неотъемлемой частью здоровых обществ. Итак, преступность необходима: она прочно связана с основными условиями любой социальной жизни, и именно в силу этого полезна, поскольку те условия, частью которых она сама является, сами неотделимы от нормальной эволюции морали и права”. Вопрос о преступности как “нормальном явлении” всерьез обсуждается криминологами и публицистами и в сегодняшней России. Наблюдая сегодня, применительно к коррупции, очередную реанимацию дюркгеймовской концепции, уместно напомнить, что в криминологии данная теория многократно справедливо критиковалась за необоснованное смешение закономерности явления и его нормальности. То, что определенные факторы с неизбежностью порождают массовое нарушение уголовно-правового запрета, - это одно, но то, что такое положение можно считать нормальным, - это уже совсем другое. Совершенно справедливо недоумевает А.И. Долгова: “Нормально, с каких позиций? Если нормальное, то зачем бороться?”. Примечательно, что вопреки утверждениям об идеологической “зашоренности” советских криминологов, ими не отрицалась закономерность преступности при социализме: “будучи антагонизмом в советском обществе, преступность при социализме тем не менее не случайное, а неизбежное социальное явление”.

Столь подробная критика “функциональной” теории обусловлена тем, что безобидное, на первый взгляд, теоретизирование, увы, часто является фундаментом под оправдание капитулянтской позиции государства, отказа от борьбы с коррупцией как части государственной политики. Так, газета “Известия” опубликовала на своей первой полосе редакционную статью под заголовком “Коррупция-это хорошо”. Неназванные авторы пишут: “…..без нее, коррупции, развалилось бы государство российское: не смогла бы власть ни одно решение провести в жизнь, бизнес - ни одну сделку провернуть, а граждане - ни один бытовой вопрос решить. Надо наконец понять, что коррупция - это наше все. Что коррупция - это хорошо. Многие ученые из числа продвинутых тоже так считают: мол, коррупция - очень удобный, вполне рыночный способ решения проблем, цивилизованная форма "ведения конкурентной борьбы" без "стрелок", неизбежного "мочилова" и прочей "фени". Коррупция, говорят они, - это своего рода "закрытый тендер", который определяет, кто из претендентов на тот или иной лакомый кусочек располагает наиболее мощным ресурсом. Это уже не "у кого ружье, тот и прав", а "у кого руки длиннее, тот и молодец, тому и приз". Своего рода - рынок. Значит – прогресс”. Опуская вопрос о допустимости в федеральном, далеко не “желтом” издании криминального жаргона, отметим четкость высказанной позиции: бороться с прогрессивным явлением не следует. Несколько более завуалировано проводят эту концепцию ведущие российские “коррупциоведы”. Так, Г.А. Сатаров в своих выступлениях постоянно утверждает, что, при необходимости бороться с коррупцией, нужно остерегаться “резких шагов”, иначе “страна рухнет”. В одном из своих интервью ученый следующим образом обозначил свою позицию: “То есть коррупция настолько проникла в систему социально-экономических, политических связей, что ее грубое уничтожение обрушит эту систему. Понятие “борьба” сопряжено с опасностью не для коррупции, а с опасностью для страны и общества в целом. Здесь скорее уместно слово “лечение”. Поздно рассчитывать на хирургическое вмешательство. Операция уже невозможна, так как болезнь запущена настолько, что если вы попытаетесь удалить ее – организм погибнет. Это как рак, пустивший метастазы. Остается только лечить метастазы, а не резать”.

С размышлениями Г.А. Сатарова согласиться трудно. Используя применяемые автором “онкологические” аналогии, можно сказать, что именно отсутствие оперативного хирургического вмешательства позволяет метастазам коррупции проникать в общественный организм. Неоправданными представляются и опасения Г.А. Сатарова относительно “гибели” общества и страны вследствие решительных действий по борьбе с коррупцией. Гибель в этом случае угрожает коррумпированному политическому режиму, а отнюдь не обществу. Резюмируя критические замечания в отношении теории “позитивной коррупции” приведем слова Ю.В. Голика: “Коррупция ни при каких условиях не может быть нормой. Это всегда патология. Вопрос только в формах и объемах существования этих патологических отклонений. Если патология претендует на норму, то коррупция просто убивает весь социальный организм, как раковая опухоль убивает биологический организм”.

1.3. Понятие коррупции в уголовном праве и криминологии

В российской уголовно-правовой и криминологической науке вопрос о понятии коррупции относится к числу дискуссионных. При всем многообразии взглядов на понятие коррупции среди российских криминологов, нельзя не заметить, что основной “водораздел” проходит между сторонниками “узкой” трактовки коррупции как подкупа, взяточничества и учеными, придерживающимися “широкого” понимания коррупции как корыстного служебного злоупотребления. Между тем все исследователи видят суть коррупции как социального явления в разложении власти.

Сторонники “узкого” понятия в первую очередь апеллируют к происхождению слова “коррупция” от латинского корня, означающего, на их взгляд, подкуп и предостерегают от широкой трактовки, якобы размывающей сущность данного явления. Так, проф. А.И. Долгова пишет: “Чрезмерно широкое толкование коррупции практически означало объединение под одним термином очень разных по своей криминологической характеристике явлений: и хищений, и должностных преступлений, и подкупа-продажности (коррупции в собственном смысле слова). Если говорить о порче, разложении, то применительно к коррупции это не “саморазложение” и порча сами по себе, а разложение, порча одного субъекта другим, “совращение”. Есть такое крылатое латинское выражение “corruptio optimi pessima”, которое издавна переводится на русский язык как “совращение доброго - наибольший грех”. Под коррупцией данный автор понимает “социальное явление, характеризующееся подкупом-продажностью государственных и иных служащих и на этой основе корыстным использованием ими в личных либо узкогрупповых, корпоративных интересах официальных служебных полномочий, связанных с ними авторитета и возможностей”. Схожую позицию до недавнего времени занимала проф. Н.Ф. Кузнецова. По ее мнению, коррупция – “социально-негативное явление, выражающееся в подкупе одних лиц другими”. Критикуя более широкий взгляд на коррупцию, Н.Ф. Кузнецова отмечает: “Именовать коррупцией всю систему корыстных должностных преступлений, например злоупотребление властью, превышение власти, подлоги, не только нецелесообразно, но и несогласуемо с принципом дифференциации вины, ответственности и дифференциации наказания. В уголовном праве это весьма осложнило бы законодательную регламентацию хозяйственных и должностных преступлений, внесло бы путаницу в квалификацию преступлений и их наказуемость”. По мнению В.В. Астанина, коррупция – “социально-правовое явление такого разложения отношений в разных сферах управления, которое выражается в подкупе-продажности лиц, использующих служебное положение и связанные с ним возможности”. Ю.М. Антонян считает, что “коррупцию в самом широком смысле можно определить как совершение неких действий лицом, обладающим в силу своего служебного положения необходимыми возможностями, в пользу того, кто незаконно оплатил такое действие. При этом сами действия могут быть вполне законными”.

Аналогичных взглядов придерживается проф. Н.А. Лопашенко. Ссылаясь на “традиционное значение” слова “коррупция”, Н.А. Лопашенко настаивает на том, что коррупция – подкуп и ничто иное: “Именно подкуп, который оборачивается продажностью подкупаемых, характеризует содержание коррупции. Подкуп является стержнем коррупции, присутствует в ней всегда, в обязательном порядке. Злоупотребления должностных лиц и иных служащих, даже носящие корыстный характер, с подкупом не связанные, на мой взгляд, не могут расцениваться как коррупционные. Думаю, что иная позиция, трактующая коррупцию более широко, основана на отождествлении противоправных должностных и служебных деяний и деяний коррупционных. Между тем, последние далеко не охватывают всех разновидностей неблаговидного и даже преступного поведения должностного лица или служащего. Коррупционные деяния не сравнимы по степени общественной опасности с должностными и служебными правонарушениями; они гораздо опаснее как раз потому, что всегда представляют собой сделку между должностным или служебным лицом и лицом, заинтересованным в его определенном поведении”.

Другие ученые определяют коррупцию шире, чем подкуп-продажность должностных лиц, признавая коррупционным любое корыстное злоупотребление своим служебным положением. По мнению проф. Г.Н. Борзенкова, коррупция - это “разложение управленческого аппарата, основанное на использовании чиновниками своего служебного положения в корыстных целях”. Проф. В.С. Комиссаров считает, что коррупция – это “использование субъектом управления своих властных полномочий вопреки интересам службы из личной заинтересованности”. Проф. Б.В. Волженкин полагает, что коррупция – “социальное явление, заключающееся в разложении власти, когда государственные (муниципальные) служащие и иные лица, уполномоченные на выполнение государственных функций, используют свое служебное положение, статус, авторитет занимаемой должности в корыстных целях для личного обогащения или в групповых интересах”. По мнению проф. С.В. Максимова, коррупция - это “использование государственными или иными публичными служащими (в том числе депутатами и судьями) либо служащими коммерческих или иных организаций (в том числе международных) своего статуса для незаконного получения имущества, прав на него, услуг или льгот (в том числе неимущественного характера) либо предоставление названным лицам таких имущества, прав на него, услуг или льгот (в том числе неимущественного характера)”. Проф. В.В. Лунеев подчеркивает, что коррупция – явление, более широкое, чем взяточничество: “Мы знаем, что коррупция не сводима к взяточничеству. Она охватывает любые злоупотребления должностных лиц, совершенные с корыстной целью”. Г.К. Мишин также склоняется к широкому пониманию коррупции, определяя ее как “явление в сфере социального управления, выражающееся в злоупотреблении субъектами управления своими властными полномочиями путем их использования в личных (в широком смысле – индивидуальных и групповых, материальных и иных) целях”. Подчеркивая, что “понятие “коррупция” и “корыстные злоупотребления по службе” равнозначны по своей сущности и содержанию”, П.А. Кабанов дает следующее определение коррупции: “совершение деяния как должностным, так и частным лицом, в результате которого нарушается принцип государственной службы – бескорыстное служение интересам общества, заключающееся в неправомерном завладении должностным лицом материальными ценностями, деньгами или в получении услуг материального характера, а равно предоставление их иными лицами в формах, запрещенных уголовным законом”.

Широкая трактовка коррупции присутствует и в зарубежной литературе. Наиболее авторитетный американский юридический словарь Генри Блэка понимает под коррупцией “деяние, совершаемое с намерением предоставить некоторое преимущество, несовместимое с официальными обязанностями должностного лица и правами других лиц”, а также “деяние должностного лица, которое незаконно и неправомерно использует свое положение или статус для извлечения какого-либо преимущества для себя или другого лица в целях, противоположных обязанностям и правам других лиц”.

На наш взгляд, широкое понимание коррупции более правильно как с теоретической, так и с практической (законотворческой и правоприменительной) точек зрения. Не затрагивая “этимологические” аргументы сторонников “узкой” трактовки коррупции, отметим, что исторически коррупция понималась как разложение власти. Наиболее метко и точно сравнение коррупции с ржавчиной, коррозией (в последнем случае имеется и общий латинский корень). Так, яркую характеристику коррупции дает А.И. Кирпичников: “Коррупция-это коррозия власти. Как ржавчина разъедает металл, так коррупция разрушает нравственные устои общества. Уровень коррупции - своеобразный термометр общества, показатель его нравственного состояния и способности государственного аппарата решать задачи не в собственных интересах, а в интересах общества. Подобно тому, как для металла коррозийная усталость означает понижение предела его выносливости, так для общества усталость от коррупции означает понижение его сопротивляемости”. Несомненно, что с историческим развитием, усложнением и совершенствованием форм общественной жизни и управления ею усложнялись и формы негативных социальных явлений, в том числе коррупции. Модель подкупа далеко не всегда охватывает типично коррупционные проявления. Несомненно прав В.В. Лунеев: “Коррупция не сводится к примитивному взяточничеству, особенно в условиях рыночной экономики, свободной торговли и демократии. Лоббизм, фаворитизм, протекционизм, взносы на политические цели, традиции перехода политических лидеров и государственных чиновников на должности почетных президентов корпораций и частных фирм, инвестирование коммерческих структур за счет госбюджета, перевод государственного имущества в акционерные общества, использование связей преступных сообществ и т.д. являются завуалированными формами коррупции”. Любопытно, что Н.А. Лопашенко, приводя данную цитату В.В. Лунеева, делает принципиально иной вывод: “в любой из перечисленных форм коррупции отчетливо прослеживается ее дву- или много-сторонний характер, характер противоправной сделки”.

Позволим себе не согласиться с Н.А. Лопашенко: такой характер прослеживается далеко не всегда. Как раз должностное злоупотребление без признаков подкупа является более частой разновидностью тех действий, о которых говорит В.В. Лунеев. Тем более это относится к другим новым формам коррупции, выделяемым, в частности Б.В. Волженкиным. Ученый отмечает, что для российского управленческого аппарата, независимо от иерархического уровня, характерны такие проявления коррупции, как “совместительство в коммерческих структурах, подконтрольных государственному или муниципальному служащему или заинтересованных в сотрудничестве с ним; организация коммерческих структур должностными лицами, использовавшими при этом свой статус; участие в руководстве этими структурами, обеспечение им привилегированного положения; использование служебного положения в процессе приватизации государственных предприятий в целях приобретения их в частную собственность или завладения значительным числом акций самим чиновником, близкими ему лицами или иными частными лицами, в чьих интересах действует должностное лицо; незаконное инвестирование коммерческих структур за счет бюджета; незаконное поддержка и финансирование политических структур, проведения выборов; использование не предусмотренных правовыми актами преимуществ в получении кредитов, ссуд, приобретении ценных бумаг, недвижимости и иного имущества; использование в личных целях и незаконное предоставление конфиденциальной информации; использование в личных или групповых целях предоставленных для служебной деятельности помещений, средств транспорта и связи, электронно-вычислительной техники, денежных средств и другого государственного или муниципального имущества; получение за свою служебную деятельность или в связи с ней, за покровительство или попустительство по службе незаконного вознаграждения в виде денег, иных материальных ценностей и выгод, в том числе в завуалированной форме путем выплаты незаконных премий, комиссионных, явно завышенных гонораров, оплаты самому должностному лицу или членам его семьи якобы выполнявшейся работы, поездок за границу, обучения детей за рубежом, приобретения недвижимости и открытия счетов в иностранных банках и т. п.”. Представляется, что в концепцию “подкупа-продажности” данные деяния также не вписываются.

Мы согласны с А. Г. Корчагиным и А. М. Ивановым в том, что “механизм коррупции в принципе может предусматривать два варианта коррумпированного поведения: в одном случае имеет место взаимодействие двух субъектов, каждый из которых при помощи коррупционной связи стремится удовлетворить свой интерес, в другом – коррупционная деятельность сводится к действиям лишь одного лица (коррупционера), которое самостоятельно (без взаимодействия с иным субъектом) удовлетворяет свой личный интерес или интерес иного лица (лиц) при помощи предоставленной ему власти”.

Должностное злоупотребление и взяточничество соотносятся как целое и часть, как общее и специальное деяния. Несомненно, взяточничество является “ядром” коррупции, наиболее опасным ее проявлением, в том числе и ввиду присутствия “активной” стороны подкупа. Тем не менее, считать иные корыстные злоупотребления чем-то сопутствующим коррупции, но ею не являющимся, по меньшей мере, нелогично. Корыстные служебные злоупотребления без признаков подкупа имеют сходную со взяточничеством социальную природу, последствия и мотивацию. На наш взгляд, ключевым признаком при выделении группы коррупционных преступлений является объект посягательства (нормальное функционирование органов власти и управления), а не способ (подкуп).

По нашему мнению, неудачным является употребление Н.А. Лопашенко и некоторыми другими авторами понятия “сделка” применительно к коррупционным отношениям. Сделка, согласно ст. 153 ГК РФ, - действия граждан и юридических лиц, направленные на установление, изменение или прекращение гражданских прав и обязанностей. Сделками, согласно гражданско-правовой доктрине, признаются только правомерные действия. В данном же случае использование гражданско-правового термина применительно к преступлениям необоснованно. Кроме теоретико-правовой некорректности использования термина “сделка”, нам представляется, что его использование применительно к коррупции дает основания приписывать коррупции определенные экономико-регулирующие функции, как любой сделке. Несостоятельность подобного рода воззрений нами была обоснована ранее.

Ряд криминологов полагают, что неотъемлемым признаком коррупции является ее связь с организованной преступностью. Такое положение было отмечено еще в 1988 году А.Н. Волобуевым, который полагал, что, если при взяточничестве должностное лицо, совершая преступление, остается членом конкретной государственной системы, где оно занимает определенное положение, то при коррумпировании, регулярно получая определенные материальные вознаграждения от преступников, должностное лицо включается в систему организованной преступности, не позволяющей ему односторонне отказаться от принятой на себя роли. И.И. Карпец считал, что неотъемлемым признаком коррупции является ее связь с общеуголовной преступностью, чаще всего с организованной ее частью. Схожий подход наблюдается и в посвященной коррупции работе уфимских авторов. Этой позиции также придерживались Г.М. Миньковский, А.И. Гуров, В.С. Овчинский, А.Н. Волобуев, М.Н. Зацепин. Данный взгляд на проблему коррупции поддерживают и ряд зарубежных ученых, в том числе президент Международной ассоциации уголовного права, профессор Университета Де-Пол (штат Иллинойс, США) Ш. Бассиони. Как часть организованной преступности рассматривает коррупцию и проф. Л. Шелли. Представляется, что именно такое понимание коррупции получило свое закрепление в УК Республики Кыргызстан (ст. 303).

Признавая, что коррупция является важным, часто необходимым условием существования организованной преступности, полагаем, что выделение данного признака коррупции именно как основного, необоснованно. Коррупционные деяния могут совершаться и вне связи с организованной преступной деятельностью. Не может, по нашему мнению, служить неотъемлемым признаком коррупции и “устойчивость” связи коррупционера с корруптером (подкупающим). Однозначное же “закрепление” такой связи в понятии коррупции исключает из рассмотрения иные коррупционные проявления, лишенные этого признака, до предела сужая понятие коррупции, исключая из данного понятия не только не связанные с подкупом корыстные служебные злоупотребления, но и взяточничество, лишенное организованного характера.

Представляется необходимым проанализировать определения понятия коррупции, содержащиеся в находившихся на рассмотрении Государственной Думы РФ антикоррупционных законопроектах. Так, первый из них, под названием “О противодействии коррупции”, принятый в первом чтении Думой предыдущего созыва в ноябре 2002 г., трактует понятие коррупции следующим образом: “Коррупция (коррупционные отношения) - поиск, установление и поддержание противоправных отношений между специально указанными субъектами коррупции и иными лицами (физическими и юридическими лицами) с целью достижения каждой из сторон своих личных, групповых, корпоративных и корыстных целей”. В данном случае трудно дать оценку этому определению с позиций “широкое-узкое”. На наш взгляд, такого рода определение вообще не отражает какую-либо специфику коррупции как социального и правового явления, его введение в законодательство бессмысленно. Кроме того, определение содержит внутреннее противоречие: широко определяя цели коррупции и ее субъектов, авторы законопроекта отождествляют коррупцию с коррупционным отношением, что делает обязательным присутствие другого субъекта, что опять превращает коррупцию во взяточничество и серьезно ограничивает спектр коррупционных деяний, что не только ошибочно теоретически, но и не соответствует подходу, выработанному международными документами.

В другом законопроекте, под названием “Основы законодательства об антикоррупционной политике”, выполненном на более высоком уровне законодательной техники, что было неоднократно подтверждено на научно-практических конференциях, парламентских слушаниях, в ходе многочисленных экспертиз, в том числе зарубежных, содержится следующее определение коррупции: “коррупция – подкуп (получение или дача взятки), любое незаконное использование лицом своего публичного статуса, сопряженное с получением выгоды (имущества, услуг или льгот и/или преимуществ, в том числе неимущественного характера) как для себя, так и для своих близких вопреки законным интересам общества и государства, либо незаконное предоставление такой выгоды указанному лицу”. Данное определение, по нашему мнению, вполне отражает специфику коррупции как социального явления и соответствует международному подходу. Единственный недостаток определения, на наш взгляд, состоит в том, что в нем “нет места” для коррупции частных управленцев, хотя злоупотребления в негосударственной, “коммерческой” сфере являются важным подвидом коррупции. Да и в самом проекте “Основ” служба в коммерческих организациях и в некоммерческих организациях, не являющихся государственными органами, органами местного самоуправления или их учреждениями относятся к “приоритетным сферам правового регулирования антикоррупционной политики” (ст. 5 проекта).

В проекте “Основ” также предлагается развернутая классификация коррупционных правонарушений, в частности, преступлений. Коррупционные преступления делятся на две группы (ст. 8 проекта).

К “коррупционным преступлениям в форме подкупа” проект относит виновно совершенные общественно опасные деяния, запрещенные под угрозой наказания следующими статьями УК РФ: 141, пункты "а" и "б" части второй (в случае совершения соответствующего деяния путем подкупа); 183 (в случае совершения соответствующего деяния путем подкупа); 184; 204; 210 (при наличии цели совершения любого из тяжких или особо тяжких коррупционных преступлений, перечисленных в части пятой статьи 8 настоящего Федерального закона); 290; 291; 304 и 309 (в случае совершения соответствующего деяния путем подкупа).

К “иным коррупционным преступлениям” при наличии всех признаков коррупции, предусмотренных в приведенном в проекте определении, относятся виновно совершенные общественно опасные деяния, запрещенные под угрозой наказания следующими статьями Уголовного кодекса Российской Федерации: 145; 159, пункт "в" части второй; 160, пункт "в" части второй; 164 (в случаях совершения соответствующего деяния лицом путем мошенничества, присвоения или растраты с использованием своего служебного положения); 170; 188, пункт "б" части третьей (при наличии корыстной или иной личной заинтересованности); 201; 202 (совершенное в целях извлечения выгод и преимуществ для себя или других лиц); 210 (при наличии цели совершения любого из тяжких или особо тяжких коррупционных преступлений, перечисленных в части шестой статьи 8 настоящего Федерального закона); 221, пункт "в" части второй статьи; 226, пункт "в" части второй; 229, пункт "в" части второй; 285; 286 (при наличии у виновного корыстной или иной личной заинтересованности); 288 (при наличии у виновного корыстной или иной личной заинтересованности); 289 и 292. Таким, образом, под “иными коррупционными преступлениями” в проекте понимаются корыстные служебные преступления, хищения, совершаемые с использованием служебного положения, и организация преступного сообщества с целью совершения коррупционных преступлений.

Данный перечень, по существу, не вызывает возражений. Полагаем правильным отраженный в нем широкий подход к коррупции как к корыстному служебному злоупотреблению, не сводимой к взяточничеству и иным формам подкупа. Что касается выделения отдельной группы “коррупционных преступлений, связанных с подкупом”, то такое “обособление” не представляется необходимым, по крайней мере, в антикоррупционном законе. Как было отмечено ранее, понятие “корыстное служебное злоупотребление”, очевидно понимаемое под коррупцией в настоящем проекте, является общим для всех его разновидностей, в том числе для подкупа.

Формирование законодательного перечня коррупционных преступлений отвечает складывающейся в российском законодательстве тенденции. Так, в последние годы в УК РФ появились понятия “преступления террористической направленности” (ст. 205.1 УК РФ), “преступления экстремистской направленности” (ст. 282.1 УК РФ). Несмотря на то, что данные понятия получили закрепление в УК, основное их предназначение – использование в
криминолого-профилактическом законодательстве, откуда они и были перенесены в текст УК. Рамки уголовно-правовой коррупции, как и в указанных выше случаях, должны быть законодательно определены. Без определения объекта предупредительной деятельности немыслимо эффективное криминолого-профилактическое законодательство, в том числе законодательство о противодействии коррупционной преступности.

По нашему мнению, перечень коррупционных преступлений, наряду с понятием коррупции, должен быть закреплен в специальном антикоррупционном федеральном законе. Следует с сожалением отметить, что попытки принятия такого закона на протяжении уже более десяти лет (первый проект закона “О борьбе с коррупцией” был представлен в Верховный Совет РФ в 1992 году) оказались неудачными. В настоящее время работа по разработке и принятию такого закона оказалась фактически “замороженной”. Определенный оптимизм вызывает образование в ноябре 2003 г. при Президенте РФ Совета по борьбе с коррупцией. Одна из первых задач нового консультативного органа, сформулированных в выступлении на первом его заседании Президентом – выработка понятия коррупции. Вместе с тем, следует отметить, что такое понятие должно получить окончательное закрепление в тексте федерального закона, идея о принятии которого была “забыта”, в том числе и в ходе работы упомянутого консультативного совета.

Большинство зарубежных уголовных кодексов, как и УК РФ, предусматривая ответственность за соответствующие коррупционные преступления, сам термин “коррупция” не используют. В то же время, ряд государств предусмотрели в своем уголовном законодательстве специальные нормы, использующие данное понятие.

Так, в УК Италии коррупция как должностное преступление конструируется законодателем в четырех вариантах: коррупция, связанная с выполнением служебных обязанностей (ст.318); коррупция, связанная с невыполнением служебных обязанностей (ст. 319); коррупция, связанная с выполнением неправомерных решений судом (ст. 319-3); коррупция среди работников служб местного самоуправления (ст. 320). Анализ указанных норм показывает, что под коррупцией итальянский УК понимает подкуп, взяточничество. Так, под коррупцией, связанной с выполнением служебных обязанностей, понимается “получение или дача согласия на получение государственным служащим лично или через посредников не причитающегося ему вознаграждения в денежной форме или в виде иной услуги за выполнение в будущем какого-либо действия, входящего в круг его служебных обязанностей”. Сходным образом сформулированы и другие нормы УК Италии о коррупции.

Различает коррупцию и взяточничество УК КНР 1997 г. Данное разграничение является для китайского уголовного права традиционным, присутствовало оно и в ранее действовавшем УК 1979 г. Под коррупцией в УК КНР понимается “присвоение, хищение, получение обманным путем или незаконное овладение другими методами общественными ценностями государственными работниками с использованием служебного положения”. Как коррупция рассматривается и присвоение, хищение, получение обманным путем или незаконное овладение другими методами государственными ценностями с использованием служебного положения работниками, которые распоряжаются, ведают государственной собственностью по поручению государственных органов, компаний, предприятий, непроизводственных структур, общественных организаций (ст. 382). Таким образом, под коррупцией китайский законодатель понимает не всякое должностное злоупотребление, а только связанное с завладением государственными ценностями.

Оригинально сформулирована норма о коррупции в УК Республики Кыргызстан. Статья 303 киргизского УК предусматривает ответственность за “умышленные деяния, состоящие в создании противоправной устойчивой связи одного или нескольких должностных лиц, обладающих властными полномочиями, с отдельными лицами или группировками в целях незаконного получения материальных, любых иных благ и преимуществ, а также предоставление ими этих благ и преимуществ физическим и юридическим лицам, создающим угрозу интересам общества или государства”. Учитывая, что в УК Кыргызстана присутствуют нормы о “традиционном” взяточничестве, можно сделать вывод о том, что т. н. “организованное взяточничество” выделено киргизским законодателем в отдельный состав, названный “коррупцией”. Таким образом, в данной норме зафиксирован упомянутый нами ранее подход к коррупции как форме организованной преступности.

Приведенные примеры из зарубежного уголовного законодательства показывают, что употребляющие термин “коррупция” уголовные кодексы вкладывают в него различное содержание и трактуют его крайне неоднозначно. Анализ указанных норм позволяет сделать вывод о том, что под “коррупцией” уголовные кодексы понимают те или иные вариации “традиционных” должностных преступлений. А.В. Наумов справедливо отмечает на основе сравнительного анализа законодательства европейских стран, что “несмотря на различие законодательных формулировок соответствующих составов коррупционных преступлений, все их многообразие (с известной долей упрощения) можно свести к “вариациям” конструкций двух классических составов – злоупотребление служебным положением в корыстных или иных целях и взяточничества (как получения, дачи взятки и посредничества в этом)”.

Отмеченные обстоятельства делают нецелесообразным, по нашему мнению, использование термина “коррупция” в уголовном законодательстве. Будучи по существу понятием собирательным, объединяющим не только группу преступлений, но и иные правонарушения, понятие коррупции может и должно использоваться в криминолого-профилактическом законодательстве, но не в уголовном кодексе. Между тем, безусловно, является необходимым законодательно определить перечень коррупционных преступлений, определив тем самым рамки уголовно-правовой коррупции и понятия коррупционной преступности. Предложенный нами подход к формулированию понятия коррупции полностью соответствует положениям международного права.

1.4. Понятие коррупции в международном праве

В целом в международном праве понятие коррупции формулируется двояким образом: в одних случаях дается четкая дефиниция, очерчивающая рамки явления; в других такое определение отсутствует, а содержится отсылка к перечню коррупционных правонарушений. Последний способ используется чаще.

Первым международным документом, так или иначе определяющим понятие коррупции, стал Кодекс поведения должностных лиц по поддержанию правопорядка, принятый Генеральной Ассамблеей ООН 17 декабря 1979 г. В Кодексе указывается что, “хотя понятие коррупции должно определяться в соответствии с национальным правом, следует понимать, что оно охватывает совершение или несовершение какого-либо действия при исполнении обязанностей или по причине этих обязанностей в результате требуемых или принятых подарков, обещаний или стимулов или их незаконное получение всякий раз, когда имеет место такое действие или бездействие”. В данном определении коррупция по сути сведена к подкупу, и, на первый взгляд, в данном рекомендательном документе поддержан взгляд на узкое понятие коррупции. Тем не менее, следует обратить внимание на то, что на самом деле Кодекс не содержит определения коррупции, а рекомендует национальному законодателю включить наиболее опасные коррупционные проявления в это определение.

В дальнейшем международное право отдавало предпочтение более широкой трактовке понятия коррупции. Так, Межамериканская конвенция о борьбе с коррупцией, принятая на уровне Организации американских государств (ОАГ) 29 марта 1996 г. относит к “актам коррупции” (ст.6 Конвенции) активный и пассивный подкуп госслужащих, “любое действие или воздержание от действия при исполнении обязанностей с целью незаконного получения выгод для себя или для третьей стороны” (злоупотребление должностными полномочиями – Г.Б.), мошенническое использование или сокрытие имущества, полученного от коррупции, соучастие в любом коррупционном преступлении. Конвенция ОАГ не относит к субъектам коррупции частных управленцев, хотя достаточно широко трактует “публичную функцию”, считая таковой “временную или постоянную, оплачиваемую или почетную деятельность, осуществляемую гражданином от имени государства или в интересах государства или его учреждений, на любом иерархическом уровне”.

Не содержит определения коррупции и Конвенция Совета Европы “Об уголовной ответственности за коррупцию”, подписанная Россией в 1999 г, но до сих пор не ратифицированная. Понимание коррупции в данной Конвенции вытекает из перечня мер, которые надлежит принять на национальном уровне (гл. II Конвенции). В главе предусмотрен обширный перечень коррупционных деяний, подлежащий криминализации. К таковым, в частности относятся: активный и пассивный подкуп государственных должностных лиц, подкуп членов национальных государственных собраний, активный и пассивный подкуп в частном секторе, использование служебного положения в корыстных целях (деяние близко к посредничеству во взяточничестве – Г.Б.), отмывание доходов от преступлений, связанных с коррупцией. Конвенция также содержит требования криминализации международной (транснациональной) коррупции. Согласно Конвенции, криминализации подлежат: подкуп иностранных должностных лиц, подкуп членов иностранных государственных собраний, подкуп должностных лиц международных организаций, подкуп членов международных парламентских собраний, подкуп судей и должностных лиц международных судов. Таким образом, Конвенция Совета Европы в целом сводит коррупцию к подкупу, хотя следует отметить, что в перечень коррупционных деяний включено не только взяточничество государственных чиновников, но и коррупция частных управленцев, а также подкуп иностранных должностных лиц и служащих международных организаций.

Помимо уголовно-правовой антикоррупционной конвенции, Совет
Европы разработал и принял в 1999 г. Конвенцию о гражданско-правовой ответственности за коррупцию, в которую включены гражданско-правовые материальные и процессуальные нормы, регулирующие вопросы возмещения ущерба, причиненного фактом коррупции, получения доказательств, действительности договоров и др. Россия данный документ к настоящему времени не подписала. Конвенция в ст. 2 содержит следующее определение коррупции: “просьба, предложение, дача и получение, прямо или опосредовано, взятки или любого другого ненадлежащего преимущества или перспектив таковых, которые искажают нормальное выполнение любой обязанности или поведения, требуемое от получателя взятки, ненадлежащего преимущества или перспектив таковых”. В данном случае перед нами фактически определение взяточничества, правда довольно широкое (отсутствует указание на субъектов коррупции, крайне расплывчато понятие “любой обязанности”). Давая столь необычное определение, Конвенция в той же статье указывает, что используется данное понятие исключительно “для целей настоящей Конвенции”, т.е. оно ни в коем случае не претендует на универсальность.

Тесная связь коррупции с организованной преступностью, в том числе и с ее транснациональными формами, обусловила присутствие антикоррупционных норм в Палермской Конвенции ООН против транснациональной организованной преступности, принятой и подписанной Россией в 2000 г. Статья 8 (“Криминализация коррупции”) упоминает о необходимости криминализации следующих деяний:

а) обещание, предложение или предоставление публичному должностному лицу, лично или через посредников, какого-либо неправомерного преимущества для самого должностного лица или иного физического или юридического лица, с тем чтобы это должностное лицо совершило какое-либо действие или бездействие при выполнении своих должностных обязанностей; 

б) вымогательство или принятие публичным должностным лицом, лично или через посредников, какого-либо неправомерного преимущества для самого должностного лица или иного физического или юридического лица, с тем чтобы это должностное лицо совершило какое-либо действие или бездействие при выполнении своих должностных обязанностей. 

В рассматриваемом документе, на наш взгляд, мы вновь сталкиваемся не с узкой трактовкой коррупции (как, представляется, Конвенция в данном случае не дает собственного понятия коррупции), а с выделением в структуре коррупции деяний, максимально тесно связанных с транснациональной организованной преступностью для их обязательной криминализации и принятия иных мер на национальном уровне.

Разработчики Конвенции ООН против коррупции, принятой Генеральной Ассамблеей ООН 31 октября 2003 г., не сразу пришли к единому мнению по вопросу понятия коррупции. Еще в третьем варианте проекта предлагалось два варианта решения проблемы: согласно первому предложению, коррупция трактовалась как “участие в совершении деяний, представляющих собой ненадлежащее выполнение обязанностей [или злоупотребление служебными полномочиями], включая бездействие, в расчете на получение какого-либо преимущества или для получения какого-либо преимущества, которое было лично или через посредников обещано, предложено или испрошено, или же после принятия какого-либо преимущества, предоставленного лично или через посредников, будь то для себя самого или от имени другого лица” (предложение внесено Украиной). Второй вариант, предложенный разработчиками, не дает общего определения коррупции, а включает в это понятие все деяния, подлежащие криминализации согласно Конвенции. В окончательном тексте Конвенции сохранилась только вторая формулировка, таким образом, в Конвенции ООН понятие коррупции раскрывается через перечень коррупционных деяний.

Глава III Конвенции (“Криминализация”) относит к таковым предельно широкий спектр деяний: активный и пассивный подкуп в публичном и частном секторах, подкуп иностранных должностных лиц и служащих международных организаций, злоупотребление служебным положением, хищение или нецелевое использование имущества публичным должностным лицом, воспрепятствование осуществлению правосудия, отмывание доходов от коррупции и др. Очевидно, что в основу Конвенции положен широкий взгляд на коррупцию, не сводимую ко взяточничеству, а включающую в себя широкий спектр корыстных служебных злоупотреблений. Отметим, что перечень коррупционных деяний в Конвенции ООН против коррупции значительно шире, чем в Конвенции Совета Европы, в частности, проект относит к коррупции иные, не связанные с подкупом должностные злоупотребления и хищения.

Итак, можно сделать вывод о том, что международное право в целом использует широкую трактовку коррупции как корыстного служебного злоупотребления, не сводя ее к подкупу-продажности служащих. В тех случаях, когда международные документы используют более узкие формулировки понятия коррупции, такое понятие как правило, является не универсальным, а используется для целей конкретного международного документа.

Подытоживая рассмотрение понятия коррупции в политологической, социологической, юридической литературе, а также в международном праве, выделим следующие основные позиции:

1. Коррупция – историческое явление, неизменный спутник государства на всех этапах его исторического развития. Коррупция есть явление социальное, присущее обществу и обусловленное его (общества) противоречиями. Ввиду сложности и многоаспектности явления, его исследование с необходимостью должно быть междисциплинарным. Различные методы исследования, присущие различным отраслям обществоведения, накладывают свою специфику на результаты исследований. Вместе с тем, важной чертой любого анализа коррупции должен стать выход на профилактические меры, направленные на предельную минимизацию уровня коррупции и снижения ее опасности для общественного развития.

2. Коррупция как широкое социальное явление представляет собой дисфункцию процессов социального управления, разложение власти на основе девиантного поведения, обусловленного корыстной мотивацией. Подобное определение неизбежно является предельно широким и вследствие этого непригодным в юридических целях. Как явление правовое, коррупция, на наш взгляд, может пониматься как противоправное использование субъектами власти и управления своего служебного положения вопреки интересам службы в корыстных целях, а также противоправное предоставление таким лицам материальных или иных преимуществ иными лицами за действия (бездействие), совершаемые в их пользу с использованием своего служебного положения. Как видно из предлагаемого краткого определения, коррупция понимается нами шире, чем подкуп-продажность государственных служащих. К коррупции, по нашему мнению, относятся корыстные злоупотребления служебными полномочиями в государственном, муниципальном и частном секторах, различные формы подкупа-продажности служащих. Даваемое нами определение не претендует на безупречность, однако делает возможным, на наш взгляд, выделить признаки коррупции, которые должны найти свое место в любом юридическом ее определении – социальная сущность (разложение власти), нормативный характер (запрещенность нормами права), корыстная мотивация. В структуру коррупции входят не только коррупционные преступления, но и иные правонарушения (административные, дисциплинарные, гражданско-правовые). Предлагаемый подход к понятию коррупции разделяется большинством международных документов, определяющих понятие коррупции.

3. При формулировании криминологического понятия коррупции следует учитывать постулат российской криминологии об уголовно-правовом характере преступности. Коррупция является формой отклоняющегося поведения, включающего в себя, помимо преступлений, иные правонарушения. Понятие коррупционной преступности (узкое понятие коррупции как вида преступности) будет, безусловно, более узким, специальным, ибо оно может учитывать только те проявления коррупции, которые предусмотрены в уголовном законе.

4. Определение коррупции должно быть закреплено законодательно. Данная необходимость обусловлена широким использованием данного термина в многочисленных нормативных актах. На повестке дня на ближайшую перспективу стоит вопрос о ратификации фундаментальных международных соглашений антикоррупционного характера – Конвенции Совета Европы об уголовной ответственности за коррупцию, Конвенции ООН против транснациональной организованной преступности, Конвенции ООН против коррупции, оперирующих данным понятием.

Законодательное определение коррупции принципиально важно и необходимо. В уголовном праве оно поможет осуществить максимальную криминализацию коррупционных деяний, в профилактическом законодательстве – выстроить эффективную систему антикоррупционной политики.

Определение коррупции должно быть закреплено в специальном антикоррупционном федеральном законе. Введение данного понятия в УК РФ, по нашему мнению, нецелесообразно. При выработке такого определения необходимо ориентироваться на международно-правовой подход, учитывая международный характер явления коррупции, тенденцию к унификации законодательства и необходимость международного сотрудничества в данной сфере.

 

ГЛАВА II. Понятие и виды международного сотрудничества в борьбе с коррупцией

2.1. Коррупция как международное явление

Ведущей тенденцией развития современного мира является глобализация – всемирный процесс, взаимосвязывающий национальные социально-экономические образования в единую мировую экономическую и общественную систему. Социальная, экономическая и политическая деятельность приобретают мировой масштаб в такой мере, что события в одной части мира могут иметь немедленное значение для отдельный лиц и их объединений в самых отдаленных частях глобальной системы. Основная роль в процессе глобализации принадлежит социально-экономическим процессам. Реальностью стала единая финансово-экономическая система, в которую так или иначе включены национальные экономики. Ни одно государство, ни один народ в современном мире не являются самодостаточными. По словам Э. Г. Кочетова, “интернационализация вступила в решающую фазу, мир становится единым не только с философской точки зрения, но и в реальности”. Экономическая глобализация детерминирует политические интеграционные процессы, возрастание роли международных организаций, масштабов политического, военного и культурного взаимодействия между государствами. Другой важной предпосылкой процесса глобализации является существование глобальных проблем (экологический кризис, бедность, межконфессиональные и межэтнические конфликты, терроризм и т. п.), решение которых невозможно в национальных границах. Следует отметить, что данные факторы глобализации взаимосвязаны и взаимно детерминированы.

Процесс глобализации оценивается неоднозначно. Глобализация происходит неравномерно, по-разному влияя на экономику и политическое развитие государств. Во многом это объясняется объективными препятствиями на пути решения глобальных проблем – низким уровнем политического сознания и соответствующей культуры широких слоев населения, доминированием национализма. Кроме того, правящие круги промышленно развитых стран, ослепленные экономическими выгодами от глобализации, проводят политику, способствующую все большей имущественной дифференциации различных регионов мира и увеличению пропасти между “золотым миллиардом” и остальным человечеством. Касаясь этой проблемы, Генеральный секретарь ООН К. Аннан пишет: “Миллионы людей во всем мире воспринимают глобализацию не как инструмент прогресса, а как разрушительную силу, подобную урагану и способную погубить жизнь, работу и традиции. Для многих людей характерно горячее желание воспрепятствовать этому процессу и прибегнуть к призрачному успокоению в лице национализма, фундаментализма и других “измов”.

Несмотря на существующие противоречия процессов глобализации, они набирают силу и являются необратимыми. Глобальные проблемы современности поставили перед человечеством выбор: либо объединиться, либо погибнуть. Задачей социальных наук, в том числе правовых, является квалифицированный анализ новой реальности, рожденной глобализацией, осознание нового качества социальных процессов. С полным основанием эти задачи относятся и к исследованиям коррупции.

Как было отмечено ранее, негативное влияние коррупции на развитие общества известно с глубокой древности. Тем не менее, в целом коррупционные процессы носили изолированный характер и касались определенных стран и народов. Это объяснялось тем, что, несмотря на развитие внешнеэкономических связей и торговли, в целом древние общества были изолированы от соседей и самодостаточны политически. В современном мире, связанном единой информационной сетью, транспортными коммуникациями, фактически единой системой финансовых институтов, положение кардинально иное. Экономические, социальные и политические процессы в разных частях мира и в различных государствах взаимообусловлены и испытывают взаимовлияние. В этих условиях коррупция становится фактором, имеющим глобальное значение и оказывающим негативное влияние на общемировые процессы. Строго говоря, данная характеристика может быть отнесена к любому негативному социальному явлению, поскольку в глобальном мире ничто не может иметь исключительно “внутреннее”, национальное значение. Тем не менее, именно коррупция, ввиду ее внутренних свойств, сложной структуры причиняемых ею последствий, оказывает наиболее серьезное влияние на глобальные процессы, позволяющее говорить о ее международном характере. Необходимо учитывать и то, что и сама коррупция приобрела в современных условиях новое измерение, также благоприятствующее ее “глобализации”.

Проф. И. Мени пишет: “Современная коррупция не столь уж отличается от “старой”, но ныне для ее развития сложилась особенно благоприятная атмосфера: переход от командной экономики к рыночной, появление новых “правил игры”, эрозия традиционных ценностей придают этому феномену необыкновенно острый характер”. Ответ на вопрос о причинах подобной “трансформации” коррупции в новых условиях содержится в Докладе Совета Римского клуба “Первая глобальная революция” (1991). Авторы документа считают, что политическая власть в современном мире больше не контролируется силой и сложностью вооружений – она определяется финансовой мощью. С середины 80-х годов мировые рынки были охвачены финансовым безумием, отмечается в Докладе. Валютно-финансовые биржевые спекуляции с помощью компьютеризированной связи стали игрой, абсолютно вышедшей за рамки экономической действительности. Все это не могло не сказаться на потере ценностей, которые ранее обеспечивали сплоченность общества и его членов.

Международный характер, по нашему мнению, присущ всем разновидностям коррупции. Так называемая “внутренняя”, “национальная” коррупция также причиняет ущерб мировому развитию. Государство, общество не существуют в вакууме, а включены в глобальную мировую систему. В конечном счете, любой вред элементу системы приводит к ослаблению всей системы. Коррупция всегда негативно влияет на экономику, ослабляет государственные институты, приводит к его неэффективности, снижает инвестиционную привлекательность. Важным является и то, что коррупция всегда является прямым или косвенным нарушением прав и свобод человека, декларированными мировым сообществом в основополагающих актах международного права. Широкомасштабная коррупция в ряде стран еще более углубляет пропасть между уровнем экономического развития между развитыми странами (США, государства Европейского Союза, Япония, Австралия) и отсталыми странами “третьего мира” (большая часть стран Африки и Азии, бывшие социалистические страны). Известны факты расхищения финансовой помощи МВФ и Всемирного Банка развивающимся странам чиновниками-коррупционерами в африканских странах и в Российской Федерации. Так, 14 августа 1998 г., за три дня до объявленного правительством С. В. Кириенко “дефолта”, России в стабилизационных целях был выделен кредит МВФ в размере 4,782 млрд. долл. США. Огромные финансовые средства фактически бесследно исчезли. Генеральный прокурор РФ Ю. И. Скуратов возбудил по факту нецелевого использования кредита МВФ уголовное дело, однако позже оно было прекращено со стандартной формулировкой “за отсутствием состава преступления”. Расследование данного эпизода продолжает комиссия Государственной Думы РФ по борьбе с коррупцией.

Коррупция в ее глобальных масштабах может пошатнуть устойчивость мировой финансовой системы. По словам бывшего вице-президента США А. Гора, “не вызывает серьезных сомнений, что всемирный финансовый кризис был усугублен коррупцией. И сегодня, несмотря на общее процветание экономики США, некоторые ее отрасли все еще испытывают на себе огромное воздействие того кризиса. Конечно, в эпицентре финансового кризиса ситуация намного хуже. Миллионы семей в странах Азии осознают, что лишились своего финансового благополучия в будущем. Дело в том, что воздействие коррупции в одной стране может сказаться на ситуации во всем мире. Никакая страна не в состоянии отгородиться от воздействия коррупции, имеющей место за ее пределами”. На связь финансового кризиса в Юго-Восточной Азии с коррупцией указывают многие ученые, исследовавшие эту ситуацию. Последствия мирового финансового кризиса 1998 г., имевшего свои истоки в азиатских странах, для Российской Федерации хорошо известны: девальвация национальной валюты, вызвавшая одномоментное разорение миллионов российских граждан и многих предприятий, политическая нестабильность, падение до критических пределов авторитета государства. Данные события, при всех их внутренних российских предпосылках, служат иллюстрацией пагубного влияния процессов коррупции за рубежом на развитие иных стран и народов.

Процессы глобализации, развитие внешних связей, становление международных политических и экономических институтов дали рождение новым разновидностям коррупции – ее транснациональной и международной формам. В литературе данные формы коррупции часто отождествляются, что, на наш взгляд, неверно. К транснациональной коррупции, по нашему мнению, следует относить те коррупционные проявления, которые связаны с присутствием иностранного элемента (субъекта). Определенные критерии транснационального характера преступлений, в том числе коррупционных, даны в Конвенции ООН против транснациональной организованной преступности. Ст. 3 документа признает преступления транснациональными если:

а) оно совершено в более чем одном государстве; 

b) оно совершено в одном государстве, но существенная часть его подготовки, планирования, руководства или контроля имеет место в другом государстве; 

c) оно совершено в одном государстве, но при участии организованной преступной группы, которая осуществляет преступную деятельность в более чем одном государстве;  или 

d) оно совершено в одном государстве, но его существенные последствия имеют место в другом государстве. 

Однако, как было показано ранее, при столь широком понимании транснациональной коррупции теряются всякие возможности для разграничения с другими ее формами, поскольку каждое коррупционное преступление так или иначе имеет последствия за пределами государства его совершения. Критерий “существенности” последствий в данном случае является сугубо оценочным и не может быть четко установлен в каждом конкретном случае.

Ключевым свойством транснациональной коррупции является, на наш взгляд, то, что подкуп должностного лица осуществляется иностранным субъектом (гражданином, организованной группой, должностным лицом иностранного государства или иностранной компании). Данный вид коррупции совершается исключительно путем подкупа-продажности, ибо его транснациональный характер обусловлен субъектным составом. Кратко данный вид коррупции можно определить как подкуп иностранных должностных лиц.

Как правило, транснациональная коррупция связана с экономической деятельностью хозяйствующих субъектов в иностранном государстве. В этой связи мы считаем правильной трактовку данного явления А. Л. Репецкой, полагающей, что “транснациональная коррупция проявляется в виде подкупа иностранных должностных лиц с целью получения возможности вести или продолжать экономическую деятельность в какой-либо стране, либо получать несоответствующее преимущество”.

Транснациональная коррупция является крайне серьезной угрозой мировой экономической и политической стабильности. Она снижает эффективность проектов и инвестиций, способствует недобросовестной конкуренции на мировых рынках. Масштабы данного явления огромны. Распространенные на II всемирном форуме по борьбе с коррупцией (Гаага, 2001) данные государственного департамента США свидетельствуют, что только за последние 7 лет на подкупы чиновников с целью получения около 400 международных контрактов израсходовано по меньшей мере 200 млрд. долларов США. Согласно исследованию, проведенному в 1997 г. в Великобритании, в последние годы размер взяток, выплачиваемых в мире в год, в суммарном объеме составляет 80 млрд. долл. При этом абсолютное большинство среди мировых взяткодателей составляют западные компании, действующие в развивающихся странах. Особенно высоки взятки при заключении контрактов на поставку вооружений. По данным доклада американских экспертов, 80% крупных международных контрактов в 1994 г. были заключены с иностранными компаниями, дававшими взятки. В недавнем исследовании среди американских и европейских директоров, проведенном компанией Control Risks Group (CRG), респонденты были опрошены на тему влияния взяточничества на их проекты. Около 60% из тех, кто отказывался выполнять незаконные финансовые требования, теряли свои международные контракты. Коррупционной практике до недавнего времени способствовало налоговое законодательство ряда государств (в частности, Швейцарии, Австралии, ряда оффшорных зон), предусматривавшее вычеты из налогооблагаемой базы средств, потраченных на взятки иностранным чиновникам, а также отсутствие специального законодательства против транснациональной коррупции.

Первой страной, всерьез выразившей беспокойство в связи с транснациональной коррупцией стали США, принявшие в 1977 г. Закон о коррупционной деятельности за рубежом (Foreign Corrupt Practice Act). Долгое время инициатива Соединенных Штатов не находила поддержки, что ставило в невыгодное положение американские компании при заключении внешнеэкономических контрактов. В 1997 г. 28 стран, являющихся членами ОЭСР (Организации Экономического Сотрудничества и Развития), и пять других приняли Конвенцию против взяточничества, в общих чертах развивавшую идеи американского Закона 1977 г. и дали обязательство объявить в своих странах нелегальной для любой компании дачу взяток зарубежным официальным лицам. Конвенция вступила в силу в феврале 1999 г. (хотя и не была ратифицирована всеми участниками). Однако в соответствии с исследованиями, проведенными Transparency International 45% из 230 генеральных директоров большинства компаний Соединенных Штатов и других стран ничего не знают об этой Конвенции. Из 6% респондентов, которые были хорошо осведомлены о деятельности ОЭСР, 43% заявили, что не собираются пересматривать деловую политику их компаний в целом или отдельные инциденты дачи взяток даже несмотря на то, что 33% из 779 опрошенных бизнесменов заявили, что уровень взяточничества значительно вырос. В ФРГ президент Конфедерации германских промышленников H.-O Henkel призвал экспортные компании бороться против иностранных взяток более решительно. Он заявил, что многие компании в Германии все еще не знают о Конвенции ОЭСР, запрещающей дачу взяток официальным чиновникам иностранных государств. H.-O Henkel призвал правительство Германии оказывать большее воздействие на те страны ОЭСР, которые все еще не ратифицировали конвенцию против взяток.

Особую опасность представляет коррупция в деятельности транснациональных корпораций (ТНК), представляющих в современном мире доминирующую экономическую силу. По данным ООН, насчитывается примерно 40 тыс. транснациональных корпораций, контролирующих свыше 250 тыс. зарубежных филиалов. Их капитал составляет примерно 2, 6 триллиона долларов. Состояние трех самых богатых людей превосходит стоимость валового национального продукта 48 наименее состоятельных стран, которые составляют четверть государств мира. Все это ограничивает возможности контроля со стороны государства как внутри страны, так и в еще большей степени за ее пределами. Подобное доминирующее положение многократно умножает коррупционную потенцию ТНК. Следует заметить, что ряд исследователей отмечают в деятельности ТНК в последние годы наблюдаются благоприятные антикоррупционные тенденции. Так, зам председателя Transparency International Ф. Фогль отмечает, что “транснациональные корпорации включаются во всемирное движение борьбы с коррупцией. Пять лет назад такое предположение вызвало бы только насмешки. Но сегодня даже организации, занимающие весьма прочные позиции, участвуют в повсеместной нелегкой борьбе против взяток”.

Наряду с транснациональной, необходимо, на наш взгляд, выделять международную коррупцию. Последняя, по нашему мнению, характеризуется наличием международного субъекта. К международной коррупции следует относить прежде всего подкуп должностных лиц международных организаций и транснациональных корпораций, а также злоупотребление данными лицами своими полномочиями в личных или групповых интересах.

Выделение данной формы коррупции обусловлено значением и ролью международных организаций в современном миропорядке. Развитие международной системы, рост значения и расширение круга стоящих перед ней задач обусловили необходимость более высокого организационного уровня. Результатом стало создание крупномасштабной системы международных органов и организаций. Функции организаций активно развиваются, их деятельность охватывает все более обширный спектр жизни мирового сообщества: поддержание мира и безопасности, защита прав человека, регулирование производства и распределения материальных благ, здравоохранения, защита окружающей среды, борьба с организованной преступностью и др. Универсальным международным организациям принадлежит важная роль в управлении глобальными процессами. Особенно велика регулирующая роль международных финансовых институтов, таких, как функционирующие в системе ООН Международный Валютный Фонд и Всемирный Банк. Очевидны и широкие возможности злоупотреблений международными чиновниками.

Данный вид коррупции отличается высочайшей латентностью. Для деятельности большинства крупных международных организаций характерна тенденция “не выносить сор из избы”, имеющиеся факты коррупции крайне редко становятся достоянием гласности, как правило, дело ограничивается внутренними расследованиями без принятия надлежащих мер. Тем не менее, ряд случаев международной коррупции получил широкую огласку: известно о крупном коррупционном скандале в структурах Еврокомиссии в середине 90-х годов, закончившимся ее отставкой, коррупции в Международном Олимпийском Комитете, международной футбольной федерации. Не подлежит сомнению, что данные факты не отражают всех масштабов явления.
С удовлетворением следует отметить, что ряд международных организаций, в частности Всемирный Банк, не занимают “страусиную” позицию, не только признают факты коррупции в своих структурах, но и предпринимают меры по борьбе с данным явлением.

Ряд исследователей выделяют также такую разновидность международной коррупции, как подкуп одними государствами других (международную политическую коррупцию). Так, по мнению О. Н. Ведерниковой, “проявлением международной коррупции является факт подкупа странами НАТО правительства Югославии, совершенного в форме обещания многомиллионной финансовой поддержки при условии выдачи президента СРЮ С. Милошевича. Таким образом, международная коррупция порождает коррупционные войны, продажность правительств, неправосудность судебных решений. В условиях обнищания стран “третьего мира” и стран с переходной экономикой, к которым относят и нашу страну, индустриально-развитые страны “первого мира” получают возможность с помощью коррупции свергать неугодные правительства, устанавливать лояльные режимы, подкармливать оппозицию действующим властям”. Данное суждение представляется спорным. Государство, по нашему мнению, не может быть субъектом коррупции. Признать обратное – значит признать существование “продажных”, “коррупционных”, а в конечном счете “преступных” государств, что, на наш взгляд, неприемлемо. Продажные политики, действительно, существуют, но это не повод для обвинения целых стран и народов в преступной деятельности. Вместе с тем, мы согласны с О.Н. Ведерниковой в том, что “международная коррупция как фактор мировой политики – чрезвычайно важная и не исследованная пока проблема, нуждающаяся в скорейшем осмыслении”.

Отметим, что международное право выделяет один из случаев такого рода коррупции. Венская Конвенция о праве международных договоров от 23 мая 1969 г. перечисляет основания, которые могут послужить поводом для признания недействительности такого рода договоров. Ст. 50 Конвенции гласит: “Если согласие государства на обязательность для него международного договора было выражено в результате прямого или косвенного подкупа его представителя другим участвующим в переговорах государством, то первое государство вправе ссылаться на такой подкуп как на основание недействительности его согласия на обязательность для него такого договора”.

Итак, современная коррупция представляет собой международное явление. Ее проявления, даже на национальном уровне, оказывают серьезное влияние на мировые экономические, социальные и политические процессы. Глобальное измерение коррупции обуславливает выделение новых ее разновидностей – коррупции транснациональной и международной, имеющих исключительную опасность.

На коррупцию в значительной степени опирается транснациональная организованная преступность, как часть которой, в свою очередь, должна рассматриваться транснациональная коррупция. Интересно, в этой связи, образное сравнение с точки зрения современной теории систем, при котором можно утверждать, что международная преступность – это метасеть, а коррупция, организованная преступность и отмывание денег – узлы в этой сети, интенсивно взаимодействующие друг с другом, образуя единый комплекс в сетевой структуре, что повышает общественную опасность каждого из этих видов преступной деятельности и создает новое качество, опасное для всего международного сообщества.

Международный характер коррупции обуславливает степень международной озабоченности данным явлением, серьезное изменение в его восприятии мировой общественностью. “Прошли те времена, когда коррупция принималась в расчет просто как стоимость ведения торговли. Сегодня во многих и многих уголках мира коррупция воспринимается так, как она должна восприниматься: как тяжелое преступление с разрушительными последствиями, как циничное, порочное, серьезное нарушение безопасности гражданина из-за узкой, жадной, личной корысти подкупленного должностного лица”.

2.2. Понятие международного сотрудничества в борьбе с коррупцией

Международное сотрудничество в борьбе с коррупцией на сегодняшний день представляется наиболее актуальным направлением противодействия данному явлению. Для новых же форм коррупции – международной и транснациональной данное направление противодействия является ведущим и единственно возможным. Данное положение обусловлено тем обстоятельством, что для коррупции, как и для других видов преступности, давно не существует национальных границ. В то же время средства борьбы с данным явлением продолжают оставаться преимущественно национальными. Темпы развития международного сотрудничества, объединения государств в борьбе с коррупцией заметно отстают от процессов интернационализации коррупции.

Само понятие “сотрудничество” означает “работу вместе, сообща, участие в общем деле”. Международное сотрудничество предполагает совместную работу, участие в общих делах, относящихся к отношениям между народами, государствами, сфере внешней политики. В соответствии с Уставом ООН (1945 г.), Декларацией о принципах международного права (1970 г.), Заключительным актом Совещания по безопасности и сотрудничеству государств в Европе (1975 г.), все государства должны поддерживать и развивать сотрудничество друг с другом в соответствии с целями и принципами Устава ООН, другими международно-правовыми документами и обязательствами.

Борьбу с коррупцией представляется возможным рассматривать как подсистему в общей системе борьбы мирового сообщества с преступностью и иными негативными социальными явлениями (социальной патологией): наркотизмом, сексуальной эксплуатацией, и т. п. В большинстве случаев данные патологические формы поведения, опасные для мирового сообщества, криминализированы национальным уголовным правом согласно международным конвенциям и, следовательно, являются разновидностями международной преступности. Таким образом, международная борьба с коррупцией не может рассматриваться вне системы международного сотрудничества в борьбе с преступностью, нормативной основой которого является международное уголовное право.

Исторически международное сотрудничество государств в борьбе преступностью обуславливалось характером преступности, представляющей угрозу мировому сообществу. Потребность в правовой взаимопомощи государств возрастала адекватно росту международной преступности, наносящей вред интересам двух и более государств. Первые двусторонние договоры о взаимной выдаче преступников известны еще государствам рабовладельческой эпохи. В 1815 г. Венский конгресс принял Декларацию о борьбе с рабством и работорговлей. Затем в XIX и XX вв. последовали международно-правовые акты о борьбе с торговлей женщинами в целях разврата, о наказуемости фальшивомонетничества, пиратства, международного терроризма и т. д. В настоящее время сфера данного сотрудничества расширяется сообразно процессу интернационализации преступности и изменения характера определенных ее видов. Наибольшую тревогу вызывают такие виды международной преступности, как терроризм, отмывание доходов от преступной деятельности, торговля людьми, международный наркобизнес, коррупция. Создание Международного Уголовного Суда, расширение сферы его юрисдикции отражает тенденцию к росту влияния наднациональных органов юстиции, что в условиях глобализации представляется неизбежной объективной тенденцией. Великий русский правовед Н.С. Таганцев еще в начале прошлого столетия провидчески отмечал, что “общность культурных целей, преследуемых современными государствами, многообразное единение экономических и социальных интересов сопредельных держав заставляет внести существенные отношения в понятие международных юридических отношений, заставляют заменить лежащий в их основе принцип розни и противоположения принципом общности и солидарности”.

Борьба с коррупцией является одним из главных направлений международного сотрудничества в борьбе с преступностью. В последнее десятилетие принято множество многосторонних международных конвенций по борьбе с коррупцией, глобальных и региональных программ и деклараций, посвященных данной проблеме. Усилия мирового сообщества по выработке общей антикоррупционной политики обусловлены экономической глобализацией и новым международным качеством коррупции. По справедливому замечанию французского министра финансов Доминика Строса–Кана, “новая глобальная экономика представляет собой нечто вроде дорожного движения в городе. Чтобы избежать аварий и наказать нарушителей, необходимо иметь свод правил движения, а также международную полицию, которая заставит эти правила соблюдать”.

Международное сотрудничество в борьбе с коррупцией следует, по нашему мнению, определять как систему отношений между государствами в лице их органов, международными правительственными и неправительственными организациями, транснациональными корпорациями и иными организациями в сфере противодействия коррупции, включающую согласованные политику, антикоррупционную стратегию и тактику, выработку международных договоров и соглашений, их имплементацию во внутреннее законодательство государств, правоприменительную, организационно-правовую, информационную и научно-исследовательскую деятельность соответствующих субъектов сотрудничества по предупреждению коррупции, непосредственной борьбе с ней на основе международно-правовых документов и принятых в соответствии с ними положениями национального законодательства.

Предлагаемое определение позволяет выделить основные формы международного сотрудничества в борьбе с коррупцией, составляющие его содержание и определяющие его основные направления.

2.3. Виды международного сотрудничества в борьбе с коррупцией

- Сотрудничество в рамках международных организаций.

а) Выработка международно-правовой основы борьбы с коррупцией.

Потребность в единой антикоррупционной политике определяет развитие международно-правовой базы в сфере борьбы с коррупцией. Основная масса международных документов по данной проблематике была принята в последнее десятилетие. Международное антикоррупционное нормотворчество осуществляется на нескольких уровнях.

Глобальный уровень представлен главным образом документами Организации Объединенных Наций, играющей ведущую роль в формировании глобальной антикоррупционной политики.

В поле зрения ООН проблема коррупции находится уже более двух десятилетий. О важности проблемы коррупции и необходимости противостоянии ей упоминается еще в материалах V Конгресса ООН по предупреждению преступности и обращению с правонарушителями (Женева, 1975). В дальнейшем на форумах ООН данная проблема обсуждалась неоднократно. В то же время коррупция рассматривалась в документах тех лет как проблема национальная, во многом зависящая от культурных особенностей и традиций той или иной страны. Понимание международного, глобального характера феномена коррупции пришло несколько позже, с интенсификацией интеграционных процессов в мировой экономике.

В резолюции VIII Конгресса ООН (Гавана, 1990 г.) “Коррупция в сфере государственного управления” отмечалось, что “проблемы коррупции в государственной администрации носят всеобщий характер и что, хотя они оказывают особенно пагубное влияние на страны с уязвимой экономикой, это влияние ощущается во всем мире”. Помимо вышеупомянутой резолюции, в 90-е годы на уровне ООН были приняты: Резолюция Генеральной Ассамблеи “Борьба с коррупцией”, Международный кодекс поведения должностных лиц (1996) и Декларация ООН о борьбе с коррупцией и взяточничеством в международных коммерческих операциях (1996). Важной вехой стало принятие Конвенции ООН против транснациональной организованной преступности (2000), содержавшей ст. 18 о криминализации коррупции. В 1999 г. Центр по международному предупреждению преступности Управления по контролю над наркотиками и предупреждению преступности ООН совместно с Исследовательским Институтом ООН по преступности и правосудию (ЮНИКРИ) разработал Глобальную программу против коррупции, предусматривающую план действий на национальном и международном уровнях по противостоянию коррупции. Программа дополняется регулярно обновляемым вышеназванными институтами объемным руководством-инструментарием (anti-corruption toolkit).

Несмотря на многочисленные антикоррупционные инициативы ООН, подкрепленные документами региональных международных организаций (Совета Европы, ОАГ и др.), сохранялась потребность в разработке единого специального акта, который бы заложил основы глобальной антикоррупционной политики в новом столетии. В Венской декларации о преступности и правосудии “Ответы на вызовы XXI века”, принятой X конгрессом ООН по предупреждению преступности и обращению с правонарушителями (апрель 2000 г.), подчеркивалась “настоятельная необходимость разработать эффективный международный документ против коррупции”. В связи с этим в своей резолюции 55/61 от 4 декабря 2000 года Генеральная Ассамблея признала целесообразность разработки эффективного международно-правового документа против коррупции, независимого от Конвенции ООН против транснациональной организованной преступности и постановила учредить специальный комитет по разработке такого документа в Вене в штаб-квартире Центра по международному предупреждению преступности Управления по контролю над наркотиками и предупреждению преступности.

Специальный комитет по разработке Конвенции завершил работу в обозначенные сроки и представил проект на рассмотрение Генеральной Ассамблеи ООН. Конвенция ООН против коррупции была принята 31 октября 2003 года, а в декабре того же года подписана представителями государств на конференции в г. Мериде (Мексика).

Важную роль в формировании антикоррупционной международно-правовой базы также призваны сыграть документы ассоциированных с ООН организаций, таких как Международный Фонд и Всемирный Банк, Всемирная Торговая Организация.

Примером выработки глобальных антикоррупционных документов является принятие в 1997 г. Конвенции Организации Экономического Сотрудничества и Развития (ОЭСР) по борьбе с подкупом должностных лиц иностранных государств при заключении международных коммерческих сделок. Разработанная в значительной степени под влиянием американского законодательства, Конвенция предписывает осуществить криминализацию транснационального подкупа, содержит ряд рекомендаций, в частности о принятии мер ответственности к компаниям, участвующим в коррупционной деятельности, устранении возможных налоговых преференций для взяткодателей.

Первым шагом в оформлении правовых основ борьбы с международным взяточничеством стало принятие в 1977 г. Закона США о коррупционной деятельности за рубежом (Foreign Corrupt Practice Act). История появления данного закона связана с тем, что в 1976 г. Федеральная комиссия США по ценным бумагам и биржам опубликовала отчет, содержащий информацию о том, что более 450 американских компаний, включая 177 компаний, входящих в рейтинг журнала “Форчун-500”, признали факт совершения ими сомнительных платежей иностранным должностным лицам. Принятие указанного закона, безусловно, означало переход борьбы с коррупцией на новую качественную ступень, так как по существу были созданы условия как для пресечения коррупционной деятельности американских компаний за рубежом, так и для создания определенных барьеров в незаконной деятельности должностных лиц зарубежных государств. Закон был разработан в кратчайшие сроки и принят Конгрессом единогласно в 1977 г.

После принятия Закона о практике иностранной коррупции американская администрация настаивала на принятии аналогичных мер и другими членами ОЭСР. Представители США ссылались на то, что закон 1977 г. ставит американские компании в невыгодное положение. Из членов ОЭСР только Швеция и Норвегия поддержали идею принятия международно-правового акта о криминализации актов коррупции, совершаемых за рубежом. Большинство европейских стран, включая Францию, Великобританию и ФРГ, а также Япония заявили, что они не могут позволить себе это.

Тем не менее, в 90-х годах XX века страны ОЭСР пришли к выводу о необходимости принять коллективные меры по противодействию международному взяточничеству. Совет ОЭСР создал рабочую группу по вопросам борьбы с подкупом при заключении международных коммерческих сделок. Одной из главных задач Группы был систематический анализ действий государств-членов ОЭСР по применению Рекомендаций ОЭСР в этой области. 27 мая 1994 г. Совет ОЭСР принял Рекомендации о борьбе с подкупом при заключении международных коммерческих сделок. В 1997 году данные рекомендации были пересмотрены и усовершенствованы. На основе рекомендаций был подготовлен проект Конвенции, принятый 21 ноября 1997 г. В декабре 1997 года Конвенция была подписана 28 странами-членами ОЭСР и пятью странами, не входящими в эту организацию. По состоянию на июнь 2003 года участниками Конвенции являются 35 государств.

Уголовно-правовое значение данного документа состоит в том, что Конвенция дает определение международного взяточничества и предписывает его криминализацию. В статье 1 Конвенции говорится: “Каждая сторона будет принимать все необходимые меры к тому, чтобы установить, что в соответствии с национальным законодательством сознательное предложение, обещание или предоставление прямо или через посредников любых материальных, денежных или иных преимуществ со стороны любого юридического или физического лица в пользу должностных лиц иностранных государств, или для таких должностных лиц или для третьих лиц в обмен на определенные действия или бездействие данного должностного лица в связи с выполнением своих служебных обязанностей в целях получения или сохранения деловой выгоды, а также получения ненадлежащих преимуществ при осуществлении международных деловых операций образует состав уголовно наказуемого преступления”.

Положения Конвенции подкреплены переработанными Рекомендациями Совета ОЭСР по борьбе со взяточничеством в международных деловых операциях от 23 мая 1997 г. Рекомендации содержат обширный перечень профилактических мер по борьбе с транснациональным подкупом. Реализация данных рекомендаций осуществляется прежде всего в налоговом, банковском и гражданском законодательстве. Особое внимание уделено сфере государственных закупок и независимого аудита.

Региональный уровень представлен документами региональных международных организаций, таких как Совет Европы, Европейский Союз, Организация Американских Государств (ОАГ), СНГ, Шанхайская организация сотрудничества и др. Для Российской Федерации наибольшее значение имеют антикоррупционные инициативы в рамках СНГ и европейских организаций.

С сожалением следует отметить то обстоятельство, что в рамках СНГ не проводится работа по выработке совместной антикоррупционной политики, отсутствуют многосторонние конвенции и декларации по данному вопросу. Данный факт тем более удивителен, если учитывать остроту проблемы коррупции для стран СНГ и наличие у ряда государств Содружества (Украины, Казахстана и др.) специального антикоррупционного законодательства.

Исключительное значение для России имеют антикоррупционные документы европейского сообщества. Как известно, Российская Федерация территориально расположена на двух континентах – Европе и Азии. Однако исторически и культурно Россия принадлежит европейской цивилизации. Данный факт никем всерьез не оспаривался. Интеграции России в общеевропейское пространство в исторической перспективе нет альтернативы. Предпосылкой интеграции также являются экономические обстоятельства: Европейский Союз является крупнейшим торгово-экономическим партнером Российской Федерации

, Россия является ведущим экспортером энергоресурсов в европейские страны, на страны ЕС приходится большинство туристических, личных и деловых поездок российских граждан. В силу масштабов России и ее глобальной роли в мировом сообществе ее полновесное вступление в Европейский Союз, предполагающее значительное ограничение государственного суверенитета, представляется невозможным. Однако создание общеевропейского экономического и правового пространства, что предусмотрено в договоре между ЕС и Российской Федерацией, уже в ближайшее время делает реальным своеобразное ассоциированное членство РФ в ЕС.

Подчеркивая особую важность своих взаимоотношений с Европейским Союзом, в октябре 1999 года Россия утвердила Стратегию развития отношений с ЕС до 2010 года. Стратегия "определяет задачи развития отношений России и Европейского Союза на следующее десятилетие и средства решения этих задач" и нацелена на "строительство единой Европы без разделительных линий, а также взаимосвязанное и сбалансированное укрепление позиций России и ЕС в международном сообществе XXI столетия". Соглашение о сотрудничестве между ЕС и РФ устанавливает цель партнерства: обеспечение соответствующих рамок для постепенной интеграции между Россией и более широкой зоной сотрудничества в Европе. Статья 84 Соглашения устанавливает: “Стороны сотрудничают с целью предотвращения противоправной деятельности, в частности… противоправной деятельности в сфере экономики, включая проблемы коррупции”.

Среди представляющих интерес для России антикоррупционных документов ЕС следует назвать “Конвенцию о защите финансовых интересов Европейского Сообщества” 1995 г. Конвенция и прилагаемые к ней протоколы определили понимание Сообществом понятий мошенничества, коррупции и отмывания капиталов. Коррупция понимается в Конвенции как взяточничество, однако понятие мошенничества не совпадает с российским (форма хищения), а определяет должностное злоупотребление, отражая, таким образом, широкое понимание коррупции. Протокол №1 к Конвенции Евросоюза “О защите финансовых интересов Европейского Сообщества” определил понятие уголовно-наказуемой коррупции, и основания ответственности за коррупционные преступления. Так, в протоколе дается предельно широкое определение понятия “служащий сообщества”. Его расшифровка дается в статье 1-1 б, которая гласит, что это “любое лицо, исполняющее должность служащего или агента, нанятого по контракту в соответствии со статусом государственного служащего Сообщества, а также лица, направленные в распоряжение Сообщества странами-членами Европейского Сообщества, а равно (в порядке ассимиляции) члены органов, созданных во исполнение договоров, учредивших Европейское Сообщество, и сотрудники этих органов, в том случае, если статус служащих Сообщества к ним неприменим”. Столь широкое определение понятия государственного служащего Евросоюза приводит к тому, что ответственными за преступления, предусмотренные данной Конвенцией, будут практически все лица, работающие в аппарате, обеспечивающем работу Союза. Причем критерием определения должностного лица служат не исполняемые этим лицом функции, а место его работы и способ его найма. Подразумевается, что если лицо было принято на работу в определенное учреждение в соответствии с определенной процедурой, его статус уже достаточен для этого, чтобы при злоупотреблении своими полномочиями причинить вред интересам Сообщества. Исследователи считают, что под действие данных нормы подпадают сотни тысяч человек.

Среди мер, принимаемых ЕС для укрепления своей антикоррупционной политики, отметим также принятие Конвенции “О борьбе против коррупции среди функционеров Европейского Сообщества и функционеров стран-участниц Европейского Союза”. Данная Конвенция была подписана в 1997 г. в рамках межправительственного сотрудничества на базе Маастрихтских соглашений. Охват этой Конвенции шире, чем у Протокола №1 Конвенции “О защите финансовых интересов ЕС”. Конвенция 1997 года включила в понятие европейской коррупции те деяния, которые причиняют вред не только финансовым интересам Сообщества. В преамбуле Конвенции сказано: “в целях усиления судебного сотрудничества в уголовной области между государствами-участниками необходимо продвинуться далее упомянутого протокола (Протокола №1 Конвенции 1995 года) и принять Конвенцию, согласно совершаемым актам коррупции...”.

Учитывая нарастающий объем экономических, политических культурных контактов с Европейским Союзом, имеющих цель формирование “Большой Европы” без разделительных линий, восприятие европейских антикоррупционных стандартов представляется актуальной для России задачей.

Другой важной составляющей сотрудничества на европейском континенте является участие России в деятельности Совета Европы и связанных с ним институтов. Совет Европы является первой межправительственной межрегиональной организацией, созданной после Второй мировой войны и объединившей к настоящему времени 41 государство. Если Евросоюз является преимущественно “детищем” Западной Европы, что обусловливает его сегодняшнюю природу, то Совет Европы имеет несколько другую основу, несмотря на то, что источником его формирования явились те же процессы и силы, которые участвовали в создании ЕС. В настоящее время Совет Европы представляет собой организацию, аккумулирующую общеевропейские проблемы вне зависимости от того, является ли государство-член Совета Европы одновременно членом ЕС. Российская Федерация является членом Совета Европы с 1996 года. Россия принимает активное участие в деятельности Совета Европы, его Парламентской ассамблее. Российские граждане получили возможность обращаться за защитой своих прав в Европейский суд по правам человека в Страсбурге, зарекомендовавшем себя эффективным инструментом защиты прав жителей Европы независимо от их гражданства.

Совет Европы придает большое значение гармонизации законодательства его членов в разных областях, входящих в сферу компетенции организации. Достигается это путем принятия соответствующих норм как рекомендательного характера (резолюции, рекомендации, декларации), так и юридически обязательного (конвенции, соглашения, протоколы). Борьба с преступностью и, в частности, с коррупцией является одной из главных сфер деятельности Совета Европы. На 19 Конференции министров юстиции европейских стран (Ла Валлетта, Мальта, 1994 г.) было отмечено, что коррупция представляет собой угрозу демократии и правам человека. Совет Европы призвал государства-члены адекватно отреагировать на эту угрозу. В свете этих рекомендаций в сентябре 1994 г. Комитет министров Совета Европы создал Междисциплинарную группу по проблемам коррупции (MAC), которой было поручено изучить соответствующие меры, которые могут быть включены в Международную программу действий по борьбе с коррупцией. Результаты работы группы легли в основу Программы действий по борьбе с коррупцией, одобренной Комитетом министров в 1996 г. Комитет министров 6 ноября 1997 г. на 101 сессии принял Резолюцию (97) 24 о двадцати руководящих принципах борьбы с коррупцией, в которой подчеркивалась необходимость оперативно завершить разработку международно-правовых документов во исполнение Программы действий по борьбе с коррупцией. В той же резолюции названы 20 принципов борьбы с коррупцией на общеевропейском пространстве. Как всякий набор принципов, упомянутые положения лишь определяют те отправные точки, которыми должны руководствоваться государства-члены при построении своей антикоррупционной политики. На их основе были выработаны два значительных международно-правовых документа, заложивших во многом основы общеевропейской антикоррупционной политики.

Речь идет, во-первых, об уголовно-правовой Конвенции о борьбе с коррупцией, которая была принята в 1999 году и уже подписана подавляющим большинством стран-членов Совета Европы. Россия подписала данную конвенцию в январе 1999 г., но до сих пор не ратифицировала.

Во-вторых, это гражданско-правовая Конвенция о борьбе с коррупцией, принятая в сентябре 1999 года. Этот документ предусматривает гражданско-правовые меры компенсации ущерба, причиненного актами коррупции. Подписание этой Конвенции странами-участницами проходит медленнее, чем подписание уголовно-правовой Конвенции. Связано это во многом с тем, что многие государства, где уровень коррупции чрезвычайно высок, не имеют даже примерных навыков определения размера вреда, причиненного коррупцией, а их гражданское законодательство не имеет механизмов для взыскания подобного рода ущерба. Рассматривая меры, принятые Советом Европы для борьбы с коррупцией, следует упомянуть о модельном кодексе поведения для публичных должностных лиц, который был одобрен Советом Европы в 2000 году. Он определяет этические условия, в которых должна осуществляться государственная служба, устанавливает стандарты этического поведения для публичных должностных лиц и стандарты информирования общественности об их поведении. В Государственной Думе РФ весной 2002 года был рассмотрен и принят в первом чтении законопроект аналогичного кодекса для российских чиновников. Не дожидаясь данного закона, Президент РФ 12 августа 2002 г. подписал указ “Об утверждении общих принципов служебного поведения государственных служащих”.

Ряд антикоррупционных инициатив Совет Европы осуществляет совместно с Еврокомиссией. Под эгидой этих двух организаций в 1996 году была учреждена структура, названная проектом “Спрут”. В рамках этого проекта осуществляются меры по противодействию не только коррупции, но и организованной преступности. Основной задачей является информационный обмен между участниками проекта (а в эту программу входят почти два десятка стран) в области борьбы с организованной преступностью, техническое обеспечение сотрудничества между государствами в этой области, организация семинаров и учебных визитов для повышения квалификации работников судов и других правоохранительных органов. Также в рамках данного проекта осуществляется подготовка рекомендаций и даже законопроектов для оптимизации мер по противодействию организованной преступности и коррупции в государствах-членах проекта.

По нашему мнению, в сфере сотрудничества в борьбе с коррупцией в рамках Совета Европы наиболее актуальными для России на данном этапе являются следующие задачи:

- скорейшая ратификация Конвенции Совета Европы об уголовной ответственности за коррупцию

- участие в деятельности Группы государств против коррупции (GRECO).

- дальнейшая интенсификация сотрудничества в этой сфере в рамках Совета Европы, в том числе укрепление механизмов контроля за выполнением государствами-членами общеевропейских антикоррупционных норм и принципов.

б) Унификация антикоррупционного законодательства

Международно-правовые нормы по борьбе с преступностью и коррупцией без их адекватного восприятия национальным законодательством являются мертворожденными. Необходимо с сожалением отметить, что процесс унификации антикоррупционного законодательства различных государств и имплементация международных антикоррупционных норм проходит медленно, со значительными трудностями. Так, Российская Федерация до сих пор не ратифицировала крупнейшие международные соглашения по борьбе с преступностью: Конвенцию ООН против транснациональной организованной преступности, Конвенцию Совета Европы об уголовной ответственности за коррупцию. Помимо объективных трудностей, вызванных различием правовых систем различных государств, необходимостью отказа от ряда традиционных для той или иной страны правовых концепций и внедрения новых, не знакомых правовой доктрине и правоприменительной практике институтов, существуют и иные обстоятельства, затрудняющие данный процесс. Прежде всего – это боязнь многих государств утратить те или иные экономические преимущества в случае установления строгих правил игры на международных рынках, исключающие коррупционные проявления. Кроме того, в ряде случаев опасения вызывает возможность “двойных стандартов” и ущемление суверенитета государств при осуществлении антикоррупционных мер. На наш взгляд, во многих случаях, данные обстоятельства являются ничем иным, как проявлением инстинкта самосохранения коррумпированных элит, не имеющим никакого отношения к подлинным интересам стран и народов мира. Подчеркнем, что по нашему мнению, суверенитет принадлежит государству, а не коррупционерам и не должен выступать коррупционным щитом от международно-правовой ответственности.

Особо следует отметить, что унификация законодательства и проведение в жизнь на национальном уровне международно-правовых антикоррупционных инициатив должны происходить не только и не столько в сфере уголовного права. Не меньшее, а порой и большее значение имеет приведение в соответствие с международными требованиями банковского, налогового, административного и др. законодательства. Наиболее перспективным в данной сфере мы считаем выработку комплексных профилактических антикоррупционных законов, отражающих общую тенденцию политики в борьбе с преступностью: приоритет профилактических мер перед мерами уголовной репрессии. Данный тезис, по нашему мнению, ни коим образом не противоречит необходимости “войны с преступностью”. Подобно мировой политике, в борьбе с преступностью на смену войнам XX века с насилием и массовыми жертвами должны прийти войны XXI века с высокоточным оружием и быстрым эффектом, достигнутым “малой кровью”.

в) Сотрудничество в рамках неправительственных организаций

Общепризнанным в условиях современной демократии является значение гражданского общества для цивилизованного развития стран и народов. Именно на гражданское общество в современных условиях ложится основная нагрузка и в деле противостояния коррупции. В развитии международного сотрудничества в этой сфере значительная роль принадлежит международным неправительственным организациям.

Среди них следует выделить организацию Transparency International (“Международная Гласность”) – единственную некоммерческую неправительственную организацию, посвятившую себя делу повышения ответственности и обуздания коррупции как на международном, так и на национальном уровне. Организация была создана в 1993 году и сегодня имеет филиалы в 60 странах, в том числе и в России. Штаб - квартира организации находится в Берлине. Transparency International проводит широкую исследовательскую работу в разных странах мира, вырабатывает рекомендации по борьбе с коррупцией. Организация издала специальную книгу-пособие по организации противодействия коррупции путем серьезных политических и экономических реформ. Книга была в 1999 г. переведена на русский язык и представляет огромный интерес для ученых и практических работников. Доктор Петер Айген, Председатель Совета директоров Transparency International говорит во введении в данное пособие, что подход его организации основан на философии целостности, и “вовлекая всех действующих лиц в процесс реформ, направленных против коррупции, страна или сообщество могут добиться того, что коррупция будет сведена до управляемого уровня. Однако необходимыми условиями для решения этой задачи являются: наличие просвещенного и решительного политического руководства, высокий уровень общественного сознания и общественная поддержка, а также хорошо организованный и заинтересованный в результатах своей деятельности частный сектор”.

К сожалению следует указать, что в современной России данных условий не наблюдается. Главной проблемой, препятствующей по большому счету и эффективной профилактике коррупции, является неразвитость гражданского общества, этических стандартов в бизнесе, отсутствие политической воли. Но объективные трудности не должны снимать данный вопрос с повестки дня. Развитие гражданских механизмов противодействия коррупции – важнейшая задача России на длительную историческую перспективу.

- Организационное, процессуальное, техническое сотрудничество

Важнейшей предпосылкой успешности международного сотрудничества в борьбе с коррупцией является сотрудничество правоохранительных органов в процессуальной и криминалистической областях. Объективные предпосылки для развития созданы благодаря деятельности Интерпола и Европола, наличия многочисленных дву- и многостронних соглашений о сотрудничестве между правоохранительными органами различных государств. Исходя из специфики настоящей работы, данные вопросы подробно не рассматриваются, однако углубленная научная разработка данных проблем представляется насущно необходимой.

- Научное сотрудничество

Предпосылкой успешного международного сотрудничества в борьбе с коррупцией является его научная обоснованность. Это невозможно без объединения усилий специалистов, прежде всего юристов и криминологов в разработке проблем противодействия коррупции национальными и международными средствами. Интерес научной общественности к проблеме коррупции в настоящее время велик как никогда. Международные конференции и форумы, посвященные проблемам коррупции проходят практически ежемесячно в различных областях мира. Представляется, что ученые, в отличие от политиков и представителей правоохранительных органов, достигли значительных успехов в объединении усилий в борьбе с коррупцией.

На международном уровне ведущей организацией, координирующей научную деятельность по вопросам борьбы с преступностью и коррупцией является Исследовательский Институт ООН по преступности и правосудию (ЮНИКРИ). Значительную работу в сфере международного научного сотрудничестве в данной сфере играют неправительственные организации, в частности уже упомянутая Transparency International.

В единении ученых-криминологов значительную роль призван сыграть Всемирный антикриминальный и антитеррористический форум, созданный в 2002 г. Примечательно, что идея “криминологического Давоса” родилась именно в нашей стране. Первым президентом ВААФ стал бывший министр внутренних дел РФ А.С. Куликов. Первый конгресс ВААФ должен состояться в октябре 2004 г. В Берлине.

Примером перспективного международного сотрудничества ученых в борьбе с коррупцией является деятельность сети исследовательских центров по изучению проблем транснациональной преступности и коррупции (TRACCC), созданной при Американском Университете (г. Вашингтон, США). Директором данной программы является профессор Американского университета доктор Луиз Шелли, долгие годы занимающаяся проблемами организованной преступности. Система TRACCC осуществляет значительную работу на постсоветском пространстве, в том числе в России. Создана сеть российских центров по изучению проблем организованной преступности и коррупции. Первый центр был создан в 1996 г. на базе юридического факультета МГУ им. М.В. Ломоносова. В настоящее время центры функционируют в Москве (ИГП РАН), Санкт-Петербурге (юридический факультет СПбГУ), Иркутске (Иркутский университет), Владивостоке (юридический институт ДВГУ).
В 2003 году на базе Саратовской государственной академии права был создан центр TRACCC в Саратове. Приоритетным направлением деятельности центров является поддержка ученых, исследующих проблемы организованной преступности и коррупции. Реализуются грантовские программы поддержки молодых специалистов. С самой положительной стороны зарекомендовали себя летние школы молодых ученых и преподавателей, проводящиеся в Санкт-Петербургском государственном университете, а с 2003 г. и в Саратовской академии права, при поддержке TRACCC. В работе школ в качестве экспертов принимают участие крупнейшие отечественные и зарубежные специалисты по проблемам борьбы с преступностью и коррупцией. Для молодых специалистов данные форумы – не только возможность встретиться с коллегами из других регионов, но и источник новых научных идей.

Таковы, по нашему мнению, основные направления международного сотрудничества в борьбе с коррупцией. Несмотря на то, что за последние годы на различных уровнях сделаны значительные шаги в объединении государств в единый антикоррупционный фронт, международное сотрудничество в этой области в целом находится в стадии становления. На повестке дня сегодня стоит вопрос о выработке единой международной антикоррупционной политики, включающей в себя не только международно-правовые механизмы, но и широкий спектр мер, направленных на предупреждение коррупционных проявлений. Представляется, что принятие Конвенции ООН против коррупции должно ознаменовать новый этап в формировании такой политики на глобальном уровне.

Для Российской Федерации участие в международных усилиях по борьбе с коррупцией имеет большое значение как в свете задачи интеграции России в мировое сообщество цивилизованных государств, так и для эффективного противостояния коррупции на национальном уровне. На наш взгляд, несмотря на все различия между интересами России и ведущих индустриальных стран Запада, в частности США, являющихся “локомотивом” международных антикоррупционных инициатив, международное сотрудничество в этой области является взаимовыгодным и необходимым. Заинтересованность в эффективном противодействии коррупции обусловлена общностью интересов России и Запада, в частности в вопросах инвестиций, экономического развития, взаимной торговли. Борьба с коррупцией, в том числе и на международном уровне, отвечает требованиям Конституции РФ, определяющей Российскую Федерацию как правовое демократическое государство, гарантирующее своим гражданам их права и свободы.

ГЛАВА III. Уголовно-правовые аспекты международного сотрудничества в борьбе с коррупцией

3.1. Международное уголовное законодательство в сфере борьбы с коррупцией

Уголовное право на любом историческом этапе выполняет важнейшую задачу социального регулирования – охрану общества от наиболее опасных посягательств на его интересы. В современных условиях оно не утрачивает своей важности и ключевой роли в противодействии преступности, в том числе и коррупции. Спустя более чем столетие можно с уверенностью повторить слова Н.С. Таганцева: “Оканчиваются кровавые войны, замиряются народы, но нет конца борьбе человечества с этим мелким, но непобедимым врагом и не предвидится то время, когда карающая государственная власть перекует свои мечи в плуги и успокоится в мире”.

Задачи, стоящие перед уголовным правом, сегодня все более приобретают общемировое, универсальное значение, что вызывает необходимость развития международных уголовно-правовых институтов. Потребность в развитии международного уголовного права обусловлена главным образом угрозой, представляемой человечеству международной преступностью, необходимостью принятия мер коллективных мер по борьбе с ней, в том числе с использованием арсенала уголовного права. Принятая 14 декабря 1990 г. Резолюция Генеральной Ассамблеи ООН 45/107 о международном сотрудничестве в сфере предупреждении преступности и уголовного правосудия в контексте развития рекомендует государствам “активизировать борьбу против международной преступности путем соблюдения правопорядка и законности в международных отношениях и с этой целью дополнить и далее развивать международное уголовное право в полном объеме обязательств, вытекающих из международных договоров в этой области, и пересматривать свое национальное законодательство с тем, чтобы обеспечить его соответствие требованиям международного уголовного права”.

Приступая к анализу международного уголовного законодательства об ответственности за коррупцию, необходимо остановиться на месте и значении коррупционных преступлений в структуре международной преступности.

Коррупционная преступность, образованная наиболее общественно опасными коррупционными проявлениями, представляет сегодня один из опаснейших видов международной преступности, понимаемой нами как совокупность международных преступлений в узком смысле (преступлений против мира и безопасности человечества) и преступлений международного характера, к которым и относятся коррупционные преступления. Такая классификация международных преступлений, использующая в качестве главного критерия объект посягательства, разделяется большинством ученых в области международного уголовного права.

В юридической литературе встречаются и другие подходы к такой классификации. Так, И.И. Лукашук и А.В. Наумов в учебнике международного уголовного права делят международные преступления на два вида – преступления по общему международному праву (преступления, на которых распространяется универсальная юрисдикция) и конвенционные преступления, составы которых установлены международными конвенциями (сферой их действия является сфера юрисдикции лишь участвующих государств). В.Ф. Цепелев выделяет в структуре международной преступности три вида преступлений – международные преступления, преступления международного характера и общеуголовные преступления, затрагивающие интересы нескольких государств (трансграничные преступления).

Представляется, что приведенные выше разночтения не носят принципиального характера. Как правило, группы международных преступлений, выделяемые исследователями, совпадают независимо от их названия и оснований рубрикации. Не вполне обоснованным нам, тем не менее, представляется использование в качестве главного критерия при классификации преступлений, по сути, вторичного критерия процессуальной юрисдикции. Юридическое закрепление принципов и порядка ответственности за соответствующие преступления в международном праве не произвольно, а отражает степень и характер их опасности для международного сообщества, которые и являются, по нашему мнению, основными критериями систематизации международных преступлений.

Что касается выделения В.Ф. Цепелевым отдельной группы трансграничных преступлений, то такие деяния, как правило, подпадают под действие международных конвенций и являются, следовательно, преступлениями международного характера, в иных же случаях их помещение в структуру международной преступности представляется довольно сомнительным.

Итак, обосновано выделение двух групп международных преступлений – преступлений против мира и безопасности человечества и преступлений международного характера. Отметим, что перечень международных преступлений обеих групп постоянно увеличивается, по мере роста международной преступности и развития международного уголовного законодательства. В перспективе неизбежно “перетекание” ряда преступлений международного характера в группу собственно международных преступлений вследствие расширения сферы юрисдикции международной уголовной юстиции.

Коррупционные преступления, большинство из которых предусмотрены в международных конвенциях, относятся к преступлениям международного характера. Их международное значение вытекает не только из межгосударственного антикоррупционного нормотворчества. В предыдущей главе настоящей работы был подробно обоснован международный характер коррупции, степень тяжести последствий данного явления для мирового развития. Опасность коррупционной преступности, необходимость противостояния ей международными средствами, обуславливает развитие международного уголовного права в сфере борьбы с коррупцией, разработку и принятие международных документов в этой области. Отметим, что в новейших учебниках международного уголовного права содержатся отдельные параграфы о коррупции и международных средствах борьбы с ней.

Вопросы понятия международного уголовного права и характера данной отрасли не входят в содержание настоящего исследования. Тем не менее, считаем необходимым подчеркнуть, что нами не разделяется широкий подход к определению понятия международного уголовного права, принятый в большинстве учебников и иной литературе по международному уголовному праву. Так, утверждается, что в предмет международного уголовного права, помимо собственно материальных уголовно-правовых вопросов, входят также иные отношения, связанные с международным сотрудничеством в борьбе с преступностью, в частности уголовно-процессуальные и уголовно-исполнительные. И.И. Лукашук и А.В. Наумов раскрывают понятие международного уголовного права как “отрасль международного публичного права, принципы и нормы которой регулируют сотрудничество государств в борьбе с преступностью”. Сходное определение дает автор новейшего учебника проф. Л.В. Иногамова-Хегай. Данный автор полагает, что в сфере регулирования международного уголовного права находятся отношения в связи с совершенными международными преступлениями и преступлениями международного характера (конвенционными), включая вопросы определения состава преступления, наказуемости деяния, выдачи преступников, судебного разбирательства, исполнения наказания. Предмет регулирования международного уголовного права, подчеркивает Л.В. Иногамова-Хегай, носит смешанный характер, охватывая чисто уголовно-правовые, уголовно-процессуальные, уголовно-исполнительные вопросы, которые решаются не только и не столько в рамках национального законодательства, но в первую очередь на основе и в соответствии с международно-правовыми нормами по борьбе с преступностью. Н.Ф. Кузнецова считает, что международное уголовное право объединяет нормы материального, процессуального уголовного права, уголовно-исполнительного, судоустройства, криминологии, а также нормы собственных отраслей международного права – воздушного, космического, водного и др. В.Ф. Цепелев также включает уголовно-процессуальные и уголовно-исполнительные отношения в предмет международного уголовного права, утверждая, что для обособления в качестве отдельных отраслей международного уголовного процесса и международного уголовно-исполнительного права “пока нет достаточно оснований”. Аргументации в подкрепление данного положения в монографии В.Ф. Цепелева не приводится.

По нашему мнению, основания для такого выделения как раз есть. Развитие международной уголовной юстиции, в частности учреждение Международного Уголовного Суда и принятие его статута, обозначают необходимость именно международных уголовно-процессуальных норм, безусловно составляющих самостоятельную подотрасль международного права.

Сам В.Ф. Цепелев выделяет новую, интенсивно развивающуюся комплексную подотрасль международного права – право международного сотрудничества в борьбе с преступностью. В.Ф. Цепелев пишет: “Ядром договорно-правовой основы, являющейся одним из основных элементов механизма международного сотрудничества в борьбе с преступностью, выступает международное уголовное право, сформировавшееся к настоящему времени в самостоятельную отрасль, находящуюся на стыке международного и национального (внутреннего) уголовного права. В тесной взаимосвязи и взаимодействии с ним состоит внутреннее уголовное, уголовно-процессуальное, уголовно-исполнительное и иное законодательство государств, участвующих в таком сотрудничестве. Совокупность этих отраслей образует комплексный блок, который можно будет определить как право международного сотрудничества в борьбе с преступностью”. Мы согласны с выделением данной отрасли, однако, в отличие от В.Ф. Цепелева, видим ее содержание не в невозможном, на наш взгляд, в принципе, конгломерате внутренних и международных норм, а в объединении международно-правовых норм, регулирующих международное сотрудничество в борьбе с преступностью (уголовно-правовых, процессуальных, уголовно-исполнительных, организационных, регулирующих отношения в сфере предупреждения международной преступности). Международное уголовное право является ядром этой подотрасли, закрепляя материально-правовые основания ответственности за международные преступления и преступления международного характера, борьба с которыми и составляет предмет международного сотрудничества. Следует согласиться с А.Г. Кибальником, определяющим международное уголовное право как самостоятельную отрасль, входящую в единую систему международного права, состоящую из международно-правовых норм и решений международных организаций, определяющих преступность деяния и пределы ответственности за его совершение, а также регламентирующих иные уголовно-правовые вопросы в целях охраны мирового правопорядка. В данном определении закреплена общемировая тенденция в развитии международного права, состоящей в последовательном “обособлении” уголовных норм материального и процессуального характера.

Иллюстрацией приведенных нами положений являются международные документы в сфере борьбы с коррупцией. Международные антикоррупционные конвенции регулируют широкий спектр вопросов, не сводящихся исключительно к уголовно-правовым. Значительное место уделено процессуальным аспектам, а также вопросам предупреждения коррупции и сотрудничества в данной области. Представляется, что и дальнейшее международное сотрудничество в борьбе с преступностью, в том числе и с коррупцией, неизбежно будет порождать развитие комплексной отрасли права – права международного сотрудничества в борьбе с преступностью. Борьба с коррупцией - одно из приоритетных направлений регулирования этой отрасли.

В настоящем исследовании надлежит рассмотреть имеющие уголовно-правовое значение международно-правовые документы в сфере борьбы с коррупцией. Прежде всего, это относится к подписанным Российской Федерацией и подлежащим ратификации Конвенции Совета Европы об уголовной ответственности за коррупцию и Конвенции ООН против коррупции.

-Конвенция Совета Европы об уголовной ответственности за коррупцию

Конвенция Совета Европы об уголовной ответственности за коррупцию, принятая 4 ноября 1998 г. на 103-й сессии Комитета Министров Совета Европы стала, как уже было отмечено ранее, результатом длительной работы европейских институтов. В основу разработки данной Конвенции были положены двадцать руководящих принципов борьбы с коррупцией, утвержденные Комитетом министров Совета Европы 6 ноября 1997 г. на 101 сессии Резолюцией (97) 24. Из закрепленных в данной резолюции принципов, имеющих значение для уголовного права, необходимо выделить следующие:

  1. принятие эффективных мер для предупреждения коррупции и, в связи с этим, поощрения этичного поведения;
  2. обеспечение скоординированной криминализации национальной и международной коррупции;
  3. обеспечение независимости лиц, осуществляющих функции по предупреждению, расследованию, обвинению и правосудию в отношении коррупции, предоставление им средств для эффективного собирания доказательств, защита лиц, сотрудничающих с правосудием в борьбе с коррупции и обеспечение тайны расследования;
  4. Принятие адекватных мер по предупреждению использования юридических лиц для совершения коррупционных преступлений;
  5. Ограничение иммунитета должностных лиц от уголовной ответственности до степени, минимально необходимой в демократическом обществе.

К другим руководящим принципам Резолюция относит учет антикоррупционных требований в законодательстве о государственной службе, налоговом законодательстве, обеспечение свободы прессы в информировании граждан о коррупции, поощрение научных исследований коррупции и др. Заключительный, двадцатый руководящий принцип гласит: “Развитие в любой возможной степени международного сотрудничества во всех областях борьбы с коррупцией”. Указанные принципы получили закрепление и развитие в тексте принятой Конвенции.

К настоящему времени Конвенция об уголовной ответственности за коррупцию подписана 46 государствами, среди которых 3 государства, не являющихся членами Совета Европы: США, Мексика и Республика Беларусь. Среди членов Совета Европы Конвенция не подписана 3 государствами: Испанией, Лихтенштейном, Сербией и Черногорией. 24 государства ратифицировали Конвенцию. Поскольку для ее вступления в силу требовалось 14 ратификаций, Конвенция Совета Европы об уголовной ответственности за коррупцию вступила в силу 1 июля 2002 г. Российская Федерация подписала Конвенцию 27 января 1999 г., однако до настоящего времени не ратифицировала.

В преамбуле Конвенции подчеркивается необходимость проведения общеевропейской уголовной политики, направленной на защиту общества от коррупции, включая принятие соответствующего законодательства и профилактических мер.

В гл. II Конвенции содержится обширный перечень мер, которые должны быть приняты на национальном уровне Государствами-участниками Конвенции. Прежде всего, это относится к криминализации соответствующих деяний коррупционного характера. К таковым Конвенция относит: активный и пассивный подкуп национальных публичных должностных лиц (ст. 2,3), активный и пассивный подкуп в частном секторе (ст.ст. 7,8), подкуп членов национальных публичных собраний (ст.4), подкуп иностранных государственных должностных лиц (ст.5), подкуп членов иностранных публичных собраний (ст.6), подкуп должностных лиц международных организаций (ст.9), подкуп членов международных парламентских собраний (ст.10), подкуп судей и членов международных судов (ст.11), использование служебного положения в корыстных целях (ст.12), отмывание доходов от преступлений, связанных с коррупцией (ст.13).

Поскольку Конвенция не содержит определения понятия коррупции, именно перечень деяний, подлежащих криминализации, определяет понимание коррупции в настоящем документе. В основном, как уже было отмечено ранее, Конвенция определяет коррупцию как подкуп. Понятие активного и пассивного подкупа едино для всех его разновидностей. Под активным подкупом Конвенция понимает “обещание, предложение или предоставление каким-либо лицом, прямо или косвенно, какого-либо неправомерного преимущества соответствующему лицу для самого этого лица или любого иного лица, с тем, чтобы оно совершило действия или воздержалось от их совершения при осуществлении своих функций, когда это сделано преднамеренно” (ст.3). Под пассивным подкупом понимается “прямое или косвенное испрашивание или получение соответствующим лицом какого-либо неправомерного преимущества для самого этого лица, или же принятие предложения или обещания такого преимущества с тем, чтобы это лицо совершило действия или воздержалось от их совершения при осуществлении своих функций, когда это сделано преднамеренно” (ст.4). В данных определениях обращает на себя внимание предельно широкое определение, выражаясь языком российской уголовно-правовой теории, объективной стороны подкупа. Криминализации подлежат не только действия по передаче и принятию неправомерных преимуществ, но и “обещание, предложение, испрашивание и принятие предложения”.

Конвенция предписывает криминализацию коррупции как в государственном, так и в частном секторе. Субъектом пассивного “государственного” подкупа является “публичное должностное лицо”. Таким лицом, согласно п. “а” ст. 1 Конвенции, считается “лицо, определяемое как “должностное лицо”, “государственный служащий”, “мэр”, “министр” или “судья” в национальном праве государства, в котором данное лицо выполняет эту функцию, как она определяется в уголовном праве”. Таким образом, Конвенция оставляет вопрос о понятии должностного лица на усмотрение национального уголовного законодательства.

В отношении субъектов “частной” коррупции такого рода отсылка в тексте Конвенции отсутствует. Ст. 7, 8 Конвенции предусматривают криминализацию действий по подкупу “каких-либо лиц, которые руководят предприятиями частного сектора или работают в них в том или ином качестве”. Таким образом, в Конвенции данный субъект трактуется предельно широко. Единственное обстоятельство, несколько сужающее объем криминализации “частной коррупции” - указание на то, что неправомерное преимущество частным управленцам должно быть предоставлено с тем, “чтобы эти лица совершили действия или воздержались от их совершения в нарушение своих обязанностей. Для “публичной” коррупции требование нарушения обязанностей по службе отсутствует (должностное лицо совершает действия или воздерживается от их совершения при осуществлении своих функций).

Следует отметить, что по смыслу ст. 4 Конвенции, субъектами подкупа членов национальных публичных собраний могут быть не только депутаты и члены представительных учреждений, поскольку “публичное собрание” - это любое собрание, осуществляющее законодательные или административные полномочия. По сути, речь идет об ответственности членов любых коллегиальных органов, наделенных определенными полномочиями.

Положения Конвенции предписывают криминализацию транснациональной и международной коррупции. Статьи 5 и 6 Конвенции предусматривает криминализацию подкупа иностранных публичных должностных лиц, а также членов иностранных публичных собраний. В соответствии со ст. 9 Конвенции государства принимают “такие законодательные меры, которые могут потребоваться для того, чтобы квалифицировать в качестве уголовных преступлений в соответствии с ее внутренним правом поведение, подпадающее под активный или пассивный подкуп, когда по смыслу положений о персонале это касается какого-либо должностного лица или иного нанятого по контракту сотрудника какой-либо международной или наднациональной организации или органа, членом которой является это государство, а также любого прикомандированного или не прикомандированного лица, которое осуществляет функции, соответствующие функциям, выполняемыми такими должностными лицами или агентами”. В соответствии со ст. 10 Конвенции криминализации подлежит подкуп членов международных парламентских собраний международных или наднациональных органов, ст.11 – подкупа судей и должностных лиц международных судов.

Довольно оригинально сформулирован состав злоупотребления влиянием в корыстных целях в ст. 12 Конвенции. В статье говорится: “Каждая сторона принимает такие законодательные меры, которые могут потребоваться для того, чтобы признать в качестве уголовных правонарушений в соответствии с ее внутренним правом преднамеренное обещание, предоставление или предложение, прямо или косвенно, любого неправомерного преимущества лицу, которое утверждает или подтверждает, что оно может оказать неуместное влияние на принятие решений любым лицом, о которых говорится в Статьях 2, 4-6, и 9-11, за вознаграждение, независимо от того, предоставляется ли неправомерное преимущество ему самому или кому-либо еще, а также испрашивание, принятие или согласие с предложением или обещанием предоставить такое преимущество в вознаграждение за такое влияние, независимо от того, оказано или нет влияние и был ли получен или нет в результате предположительно оказанного влияния ожидаемый результат”.

В статье 13 Конвенции содержится требование установления ответственности за отмывание доходов от преступлений, связанных с коррупцией. Понятие отмывания (легализации) содержится в Европейской Конвенции об отмывании, выявлении, изъятии и конфискации доходов от преступной деятельности 1990 г., к которой делается отсылка в тексте рассматриваемой Конвенции.

Согласно ст. 15 Конвенции, криминализации подлежат случаи соучастия в совершении любого указанного в Конвенции преступления.

Конвенция предъявляет к странам-участникам определенные требования по пенализации коррупционных преступлений. “Принимая во внимание серьезность уголовных правонарушений, признанных таковыми в соответствии с настоящей Конвенцией, подчеркивается в п. 1 ст. 19, - каждая Сторона предусматривает эффективные, соразмерные и сдерживающие санкции и меры, включая, когда правонарушения совершены физическими лицами, наказания, предусматривающие лишение свободы, которые могут повлечь за собой выдачу”. В. п.3 указанной статьи содержится требование принять законодательные меры по обеспечению возможности конфискации орудий и доходов от коррупционных преступлений, или имущества, стоимость которых эквивалентна таким доходам.

Отдельная статья Конвенции посвящена вопросу об ответственности юридических лиц. В ст. 18 содержится требование принятия законодательных и других мер по обеспечению ответственности юридических лиц в связи с совершением коррупционных преступлений. Ответственность должна наступать в случаях, когда преступление, предусмотренное Конвенцией, совершено в интересах юридического лица любым физическим лицом, действующим в своем личном качестве или в составе органа юридического лица и занимающим руководящую должность в юридическом лице. Кроме этого, ответственность юридического лица должна быть предусмотрена в тех случаях, когда “отсутствие надзора или контроля со стороны физического лица сделало возможным совершение коррупционных преступлений в интересах юридического лица физическим лицом, находящимся под его властью”. Ответственность юридических лиц не исключает возможности уголовного преследования физических лиц, совершивших, подстрекавших к совершению или участвовавших в коррупционных преступлениях. Данное положение Конвенции не говорит прямо об уголовной ответственности юридических лиц. Представляется, что вид ответственности должен, согласно данной норме, устанавливаться национальным правом, т.е. ответственность юридического лица может быть административной или гражданско-правовой.

Особую важность имеют положения Конвенции, касающиеся установления юрисдикции в отношении предусмотренных ею преступлений. В соответствии со ст. 17, страны участники принимают законодательные и иные меры для установления юрисдикции в случаях, когда:

    1. правонарушение совершено полностью или частично на ее территории;
    2. правонарушитель является одним из ее граждан, одним из ее публичных должностных лиц или членов одного из ее национальных публичных собраний;
    3. в правонарушение вовлечено одно из ее публичных должностных лиц, или член ее национальных публичных собраний, или любое лицо, упомянутое в статьях 9-11, которое при этом является одним из ее граждан.

Исходя из текста приведенной нормы, можно сделать вывод, что Конвенция предусматривает два юрисдикционных принципа: территориальный и принцип гражданства. Для стран-участников предусмотрена возможность оговорки о неприменении или применении только при особых случаях нормы о юрисдикции, предусматривающие принцип гражданства (пп. “b” и “c” п.1 ст. 17). Конвенция не исключает осуществление Стороной любой уголовной юрисдикции в соответствии с ее внутренним правом (п. 4 ст. 17 Конвенции).

Коррупционные преступления, предусмотренные Конвенцией, считаются входящими в число преступлений, влекущих выдачу в соответствии с любым договором между Сторонами. Стороны обязуются включать такие преступления в качестве преступлений, влекущих выдачу, в любые договоры об экстрадиции, которые могут быть заключены между ними. Если Сторона, ставящая условием выдачи наличие соответствующего договора, получает просьбу о выдаче от другой стороны, с которой у нее нет такого договора, она может рассматривать Конвенцию в качестве правовой основы для выдачи в связи с любым преступлением, квалифицированным в качестве такового в соответствии с Конвенцией (ст. 27 Конвенции).

Гл. IV Конвенции посвящена международному сотрудничеству. Государства обязуются в максимально возможной степени сотрудничать друг с другом в максимально возможной степени в проведении расследований и разбирательств, касающихся коррупционных преступлений, и обеспечить незамедлительную обработку запросов, полученных от органов, которые проводят расследования или осуществляют производство по уголовным делам (ст.25, 26). Во взаимной правовой помощи может быть отказано, если запрашиваемая сторона считает, что исполнение просьбы об оказании такой помощи может нанести ущерб ее национальным интересам, государственному суверенитету, национальной безопасности или общественному порядку (п. 3 ст. 26).

В главе III Конвенции предусмотрено осуществление контроля за выполнением положений Конвенции. Согласно ст. 24 Конвенции, функции контроля возложены на Группу государств против коррупции (GRECO). В состав GRECO входят автоматически все государства, ратифицировавшие Конвенцию. Статут GRECO был принят Комитетом министров в мае 1999 г. Цель деятельности данной организации, в соответствии с этим документом определяется следующим образом: “повышать способность своих членов бороться с коррупцией путем наблюдения за соблюдением ими своих обязательств в этой области используя динамический процесс взаимной оценки и контрольного давления” (ст.1). GRECO осуществляет постоянный мониторинг имплементации Конвенции государствами-участниками на основе предоставляемых ими на регулярной основе отчетов о выполнении Конвенции, вносит предложения по совершенствованию норм Конвенции, дополнения ее дополнительными протоколами. В составе GRECO образовано бюро во главе с президентом. В настоящее время этот пост занимает представитель Франции д-р Мишель Готье.

Конвенция допускает оговорки. Любое государство в момент подписания или сдачи на хранение ратификационной грамоты, документа о принятии, одобрении или присоединении может сохранить за собой право не квалифицировать как уголовное правонарушение поведение, упомянутое в соответствующих статьях Конвенции. Любое государство может заявить об отказе от взаимной юридической помощи, если запрос о такой помощи касается правонарушения, которое запрашиваемая сторона считает политическим. Однако никакое государство не может высказывать оговорки по более чем пяти упомянутым в них положениям. Оговорки однородного характера считаются одной оговоркой (ст. 33 Конвенции).

В связи с рассмотрением текста Конвенции Комитет министров на своей 103 сессии (апрель 1998 г.) заявил, что текст Конвенции предусматривает определенное количество возможных оговорок. Это необходимо для того, чтобы стороны могли постепенно адаптироваться к обязательствам, предусмотренным в этом документе. Комитет министров убежден, что регулярное рассмотрение оговорок группой государств против коррупции (GRECO) позволит быстро сократить количество оговорок, высказываемых при ратификации Конвенции или при присоединении к ней. Однако в целях обеспечения максимальной унификации обязательств, предусмотренных в Конвенции, и использования всех преимуществ этого документа с момента вступления его в силу Комитет министров обратился ко всем государствам, желающим стать участниками Конвенции, сократить, насколько это возможно, количество оговорок, которые они высказывают, когда выражают свое согласие на обязательность данного договора, а также к государствам, которые тем не менее считают необходимым сделать оговорки, предпринять все усилия к тому, чтобы как можно скорее отозвать эти оговорки.

Заявления и оговорки считаются имеющими юридическую силу в течение трех лет с момента вступления Конвенции в силу для соответствующего государства. Однако такие заявления и оговорки могут продлеваться на период той же продолжительности.

Отметим, что во многом прообразом норм Европейской Конвенции об уголовной ответственности за коррупцию стали положения УК Франции 1992 г. Так, французский УК предельно широко формулирует объективную сторону взяточничества. Получение, предложение, обещание, вымогательство и дача в ответ на вымогательство взятки наказываются одинаково. Норма Конвенции Совета Европы о “злоупотреблении влиянием в корыстных целях” практически полностью воспроизводит положение УК Франции о “торговле влиянием”.

Следует согласиться с А. Г. Корчагиным и А. М. Ивановым в том, что дальнейшее развитие уголовного законодательства европейских стран об ответственности за коррупционные преступления будет происходить в направлении имплементации норм Конвенции во внутреннее законодательство стран, входящих в Совет Европы (с учетом национальных традиций той или иной страны). Представляется, что это будет сравнительно легко достигнуть, например, в УК Испании и УК Франции, нормы которых в известной степени явились прообразом конвенционных. К сожалению, не оптимистическим, а проблемным, указанным авторам представляется процесс имплементации этих норм в УК РФ.

-Конвенция Организации Объединенных Наций против коррупции

В первой главе настоящей работы была кратко освещена история антикоррупционной деятельности ООН за последние два десятилетия. Как уже отмечалось, первым имеющим документом ООН, содержавшим положения об уголовной ответственности за коррупцию, стала Конвенция ООН против транснациональной организованной преступности.

Конвенция, принятая 12-15 декабря 2000 г. на политической конференции высокого уровня в Палермо (Италия), явилась адекватным ответом мирового сообщества на процессы криминальной глобализации. Человечество получило документ, который дает алгоритмы координации действий в борьбе с международными мафиозными структурами. Конвенция вступила в силу 29 сентября 2003 г. Россия подписала Конвенцию в 2000 г., но до настоящего времени не ратифицировала.

Учитывая связь транснациональной организованной преступности с коррупцией, являющейся необходимым условием деятельности транснациональных преступных групп, разработчики Конвенции включили в ее текст ст. 8 “Криминализация коррупции” и ст. 9 “Меры против коррупции”. Конвенция предписывает Сторонам криминализацию активного и пассивного подкупа как национальных, так и иностранных публичных должностных лиц. Понятие активного и пассивного подкупа в Конвенции схоже с уже рассмотренным ранее определением, данным в Конвенции Совета Европы.

Некоторая специфика имеется в даваемом Конвенцией определении публичного должностного лица. Под таковым Конвенция понимает “должностное лицо или лицо, предоставляющее какую-либо публичную услугу”. Тем не менее, конкретизация понятия должностного лица относится на усмотрение внутреннего законодательства стран-участниц Конвенции.

Именно в ходе работы над Конвенцией ООН против транснациональной организованной преступности впервые возник вопрос о разработке проекта Конвенции против коррупции. Специальный комитет по Конвенции обсудил вопрос о том, должна ли она охватывать проблему коррупции. Возобладало мнение, согласно которому, хотя вопрос о коррупции ввиду его особой сложности и широты невозможно охватить в конвенции, касающейся транснациональной организованной преступности, эта Конвенция была бы неполной без исходных положений о коррупции, поскольку коррупция является как преступной деятельностью, часто осуществляемой организованными преступными группами, так и методом, используемым этими группами для совершения других преступных деяний. В связи с этим Специальный комитет решил включить в Конвенцию лишь ограниченные положения, по коррупции при том понимании, что для охвата проблемы коррупции будет рассмотрена возможность разработки отдельного документа против коррупции.

В своей резолюции 55/61 от 4 декабря 2000 года Генеральная Ассамблея ООН признала целесообразность разработки эффективного международно-правового документа против коррупции, независимого от Конвенции ООН против транснациональной организованной преступности и постановила учредить специальный комитет по разработке такого документа в Вене в штаб-квартире Центра по международному предупреждению преступности Управления по контролю над наркотиками и предупреждению преступности. В этой же резолюции Генеральная Ассамблея просила Специальный комитет при разработке проекта конвенции применять всеобъемлющий и многодисциплинарный подход и рассмотреть, в частности, следующие ориентировочные элементы: определения; сфера применения; защита суверенитета; меры по предупреждению; криминализация; санкции и средства правовой защиты; конфискация и арест; юрисдикция; ответственность юридических лиц; защита свидетелей и потерпевших; поощрение и укрепление международного сотрудничества; предупреждение перевода средств незаконного происхождения, полученных от актов коррупции, включая отмывание средств, и борьба с ним, а также возвращение таких средств; техническая помощь; сбор и анализ информации и обмен ею; а также механизмы для мониторинга.

Работа Специального комитета стартовала в январе 2002 г. Всего было проведено семь сессий Специального комитета. Особенно напряженной была шестая сессия, во время которой обсуждались ключевые положения итогового проекта Конвенции. Заключительное заседание данной сессии закончилось 9 августа 2003 г. в 3.30 утра, когда участники обсуждения, представители 128 стран, наконец, пришли к согласию относительно текста Конвенции. При обсуждении проекта Конвенции на сессиях Постоянного комитета наибольшие дискуссии вызывали следующие вопросы:

    1. Определение “публичного должностного лица”. Обсуждение велось вокруг вопросов о том, насколько широким должно быть такое определение, и должна ли Конвенция содержать свое “автономное” определение, или же данное понятие должно быть определено исключительно национальным правом.
    2. Определение понятия “коррупция”. Данная дискуссия была проанализирована нами ранее. Как уже отмечалось, в итоге возобладала точка зрения о том, что Конвенция не должна предлагать своего определения, а содержать отсылку к перечню подлежащих криминализации деяний.
    3. Вопрос о том, должна ли Конвенция охватывать коррупцию в частном секторе. Большинство государств решительно высказались в поддержку того, чтобы Конвенция охватывала коррупцию в частном секторе. По мнению некоторых других государств, этот вопрос является очень сложным и сопряжен со множеством концептуальных, правовых и процессуальных проблем, для которых, возможно, не имеется общеприемлемых решений.
    4. Вопрос о том, насколько широкими и обязательными должны быть положения, касающиеся предупреждения коррупции. Большинство участников переговоров единодушно высказались за включение в текст Конвенции обширных положений о предупреждении коррупции, что нашло отражение в окончательном варианте проекта.
    5. Решением седьмой сессии Постоянного комитета 1 октября 2003 г. согласованный текст был направлен на утверждение Генеральной Ассамблее ООН. Конвенция ООН против коррупции была принята 31 октября 2003 г. на 58 сессии Генеральной Ассамблеи ООН.

      В преамбуле Конвенции Стороны выражают озабоченность проблемой коррупции, серьезностью порождаемых ею последствий для мирового развития. Отмечая значительную работу, проведенную ООН и другими международными организациями в сфере противостояния коррупции, Конвенция подтверждает, что она в основных концептуальных чертах базируется на документах этих организаций (включая рассмотренную нами ранее Конвенцию Совета Европы) и развивает их идеи.

      В ст.1 Конвенции определяются ее основные цели. К таковым относятся:

      1. Содействие принятию и укрепление мер, направленных на более эффективное и действенное предупреждение коррупции и борьбу с ней;
      2. Поощрение, облегчение и поддержка международного сотрудничества и технической помощи в предупреждении коррупции и борьбе с ней, в том числе принятии мер по возвращению активов;
      3. Поощрение честности и неподкупности, ответственности, а также надлежащего управления публичными делами и публичным имуществом.

Сфера применения Конвенции определяется в ст. 3. Конвенция, согласно данному положению, применяется “к предупреждению, расследованию и уголовному преследованию за коррупцию и к приостановлению операций (замораживанию), аресту, конфискации и возвращению доходов от преступлений, признанных таковыми в соответствии с настоящей Конвенцией”. Таким образом, можно выделить три основные сферы применения Конвенции: уголовно-правовую, уголовно-процессуальную и криминолого-профилактическую.

Значительную концептуальную нагрузку несет расположение глав Конвенции. Вслед за общими положениями (гл. I), расположена глава II (“Меры по предупреждению коррупции), и только затем следует глава III о криминализации коррупционных деяний. Представляется, что такая структура обусловлена не только техническими соображениями. Такое расположение глав, на наш взгляд, определяет структуру глобального противодействия коррупции, а именно приоритет предупредительных мер перед репрессивными.

Вопросы предупреждения коррупции подробно регламентированы в гл. II Конвенции. Конвенция устанавливает антикоррупционные стандарты для различных сегментов экономики и управления. В документе сделан акцент на усиление прозрачности функционирования публичных и частных институтов, развитие этических кодексов и правил. Конвенция рекомендует странам-участникам принять меры по усилению финансового контроля и отчетности. В соответствии со ст. 6 Конвенции, каждое государство-участник обеспечивает создание специального органа (или органов) по предупреждению коррупции. Важным является указание на необходимость развития гражданского общества, участия его институтов в антикоррупционной политике. Данные положения, безусловно, должны найти отражение в национальном специальном антикоррупционном законодательстве.

Вопросам криминализации коррупционных деяний и правоохранительной деятельности посвящена гл. III Конвенции. Как уже отмечалось, именно перечень подлежащих криминализации деяний определяет понимание коррупции в настоящем документе.

Понятие подкупа должностных лиц (Конвенция предусматривает криминализацию подкупа национальных, иностранных и международных публичных должностных лиц – ст. ст. 15,16 Конвенции) в целом схоже с определением, предлагаемым Конвенцией Совета Европы. Согласно Конвенции ООН, в понятие подкупа входят обещание, предложение или предоставление неправомерного преимущества должностному лицу (активный подкуп) и принятие или вымогательство такого преимущества таким лицом (пассивный подкуп). Отметим, что, в отличие от Конвенции СЕ, сами термины “активный” и “пассивный” подкуп Конвенция не использует.

Понятие должностного лица в Конвенции формулируется следующим образом: “любое назначаемое или избираемое лицо, занимающее какую-либо должность в законодательном, исполнительном, административном или судебном органе Государства-участника на постоянной или временной основе, за плату или без оплаты труда, независимо от уровня должности этого лица; и любое другое лицо, выполняющее какую-либо публичную функцию, в том числе для публичного ведомства или публичного предприятия, или предоставляющее какую-либо публичную услугу, как это определяется во внутреннем законодательстве Государства—участника и как это применяется в соответствующей области правового регулирования этого Государства—участника; любое другое лицо, определяемое в качестве "публичного должностного лица" во внутреннем законодательстве Государства—участника”. Таким образом, давая в целом широкое определение публичного должностного лица, в частности включающее служащих государственных предприятий, в целом документ содержит отсылку к национальному законодательству.

Конвенция предусматривает криминализацию подкупа в частном секторе (ст.21). Отличие от “публичного” подкупа состоит в том, что незаконное преимущество предоставляется частному управленцу за действие (бездействие) в нарушение своих обязанностей. В случае же подкупа публичного должностного лица оно действует “при выполнении своих должностных обязанностей”.

Помимо деяний, связанных с подкупом, Конвенция предусматривает криминализацию следующих деяний.

Хищение, неправомерное присвоение или иное нецелевое использование имущества публичным должностным лицом. Согласно ст. 17 Конвенции подлежат криминализации “неправомерное присвоение или иное нецелевое использование публичным должностным лицом в целях извлечения выгоды для себя самого или другого физического или юридического лица какого-либо имущества, публичных или частных средств, или ценных бумаг, или любого другого ценного предмета, находящихся в ведении этого публичного должностного лица в силу его служебного положения”. Отметим, что помещение данной статьи в главу о криминализации диктуется, на наш взгляд, не тем, что данные деяния не охвачены уголовным законом (представляется, что нет уголовного законодательства, которое бы не предусматривало должностных хищений в качестве преступлений), а тем соображением, что должностные хищения должны быть отнесены к перечню коррупционных преступлений и на них должны распространяться иные положения Конвенции и национального антикоррупционного законодательства. Хищение имущества в частном секторе также криминализируется Конвенцией (ст. 22).

Злоупотребление служебным положением предусмотрено в качестве коррупционного преступления согласно ст. 19 Конвенции. “Каждое Государство-участник, говорится в статье, рассматривает возможность принятия таких законодательных и других мер, какие могут потребоваться, с тем, чтобы признать в качестве уголовно наказуемого деяния, когда оно совершается умышленно, злоупотребление служебными полномочиями или служебным положением, т.е. совершение какого-либо действия или бездействия, в нарушение законодательства, публичным должностным лицом при выполнении своих функций с целью получения какого-либо неправомерного преимущества для себя самого или иного физического или юридического лица”. Таким образом, в числе коррупционных преступлений Конвенция называет “классическое” служебное корыстное преступление, не связанное с подкупом. Тем самым Конвенция использует широкий подход к перечню коррупционных преступлений, включающим не только подкуп, но и иные служебные злоупотребления. В тексте статьи обращает на себя внимание использование союза “или” (“служебными полномочиями или служебным положением”) при описании злоупотребления. Поскольку отсылка к национальному законодательству в данной статье отсутствует, толкование текста данной нормы приводит к выводу о том, что злоупотребление понимается шире, нежели, например, в ст. 285 УК РФ, речь идет именно о злоупотреблении служебным положением: лицо совершает с корыстной целью действие (бездействие) при выполнении своих функций. Об использовании полномочий как конститутивном признаке состава в данной статье не упоминается.

Понятие злоупотребления влиянием в корыстных целях (ст. 18) полностью воспроизводит соответствующее положение Конвенции Совета Европы, рассмотренное нами ранее.

Существенной спецификой обладает преступление, предусмотренное ст. 20 Конвенции – незаконное обогащение. Под таковым Конвенция понимает “значительное увеличение активов публичного должностного лица, превышающее его законные доходы, которое оно не может разумным образом обосновать”.

Относительно включения данной нормы в текст Конвенции в ходе работы Специального комитета по разработке Конвенции развернулась оживленная дискуссия. Делегации Российской Федерации, государств-членов Европейского Союза и других стран выразили настоятельное желание исключить эту статью. В документации Специального комитета отсутствует какое-либо обоснование такой отрицательной позиции. Думается, она была вызвана тем обстоятельством, что подобная норма не вполне согласуется с положениями о презумпции невиновности и вводит в уголовное право элементы объективного вменения. Отметим, что подобно другим нормам, Конвенция требует умышленного характера деяния (“когда оно [преступление] совершается умышленно”). В данном случае непонятно, по отношению к какому деянию должна устанавливаться вина в форме умысла, так как “значительное увеличение активов” не является действием (бездействием) лица, а его последствием. Действие (бездействие) презюмируется и не требует доказывания, что противоречит положению классического уголовного права об ответственности лица только за свои виновные действия (бездействие).

Тем не менее, данная норма была включена в окончательный текст Конвенции. Не вызывает сомнений то обстоятельство, что имплементация данного положения в национальном уголовном законодательстве целого ряда государств (главным образом, континентальной системы права) вызовет значительные трудности, поскольку потребует пересмотра фундаментальных положений уголовного и уголовно-процессуального права.

Конвенция предписывает государствам-участникам предусмотреть в национальном законодательстве ответственность за отмывание доходов от коррупции, сокрытие соответствующих преступлений, а также за соучастие в коррупционных преступлениях и неоконченную преступную деятельность (ст. 23,24,27).

Подобно другим антикоррупционным международным документам, Конвенция содержит норму об ответственности юридических лиц. Согласно ст. 26 Конвенции, государства-участники принимают законодательные и иные меры для установления ответственности юридических лиц за участие в коррупционных преступлениях. Ответственность юридических лиц, с учетом особенностей национального права, может быть уголовной, гражданско-правовой или административной. Каждое государство—участник, согласно данной статье, обеспечивает применение в отношении юридических лиц, привлекаемых к ответственности, эффективных, соразмерных и оказывающих сдерживающее воздействие уголовных или неуголовных санкций, включая денежные санкции.

В документе содержатся определенные рекомендации относительно пенализации коррупционных преступлений и наказательной политики государств по отношению к коррупционерам. В ст. 30 Конвенции говорится, что “каждое Государство—участник за совершение какого-либо преступления, признанного таковым в соответствии с настоящей Конвенцией, предусматривает применение таких уголовных санкций, которые учитывают степень опасности этого преступления”. В статье также содержится рекомендация о максимально возможном ограничении иммунитетов от уголовного преследования за коррупционные преступления. Отдельно в п. 5 ст. 30 Конвенция рекомендует назначать виновным в коррупционных преступлениях, с учетом степени опасности деяния, наказание в виде лишения права на определенный срок занимать публичную должность или занимать должность в каком-либо предприятии, полностью или частично находящемся в собственности государства. Сроки давности по преступлениям, предусмотренным в Конвенции, должны быть “длительными” (ст.29).

Конвенция затрагивает вопрос о применении конфискации имущества. Каждое Государство—участник принимает, согласно п. 1 ст. 31 Конвенции, в максимальной степени, возможной в рамках его внутренней правовой системы, такие меры, какие могут потребоваться для обеспечения возможности конфискации:

а) доходов от преступлений, признанных таковыми в соответствии с настоящей Конвенцией, или имущества, стоимость которого соответствует стоимости таких доходов;

б) имущества, оборудования и других средств, использовавшихся или предназначавшихся для использования при совершении преступлений, признанных таковыми в соответствии с настоящей Конвенцией.

Толкуя приведенное положение Конвенции, можно сделать вывод, что конфискация, о которой говорит документ, специальная. Между тем, данное положение не ограничивает возможности применения иных конфискационных мер. К тому же понятие “доходов от преступлений” толкуется достаточно широко. Так, если такие доходы от преступлений были превращены или преобразованы, частично или полностью, в другое имущество, то меры, указанные в настоящей статье, применяются в отношении такого имущества. К прибыли или другим выгодам, которые получены от таких доходов от преступлений, от имущества, в которое были превращены или преобразованы такие доходы от преступлений, или от имущества, к которому были приобщены такие доходы от преступлений, также применяются меры, указанные в настоящей статье, таким же образом и в той же степени, как и в отношении доходов от преступлений (п. 4,6 ст. 31). Конвенция специально оговаривает, что “положения настоящей статьи не толкуются таким образом, чтобы наносился ущерб правам добросовестных третьих сторон”.

Каждое Государство—участник обеспечивает, в соответствии со ст. 36 Конвенции, наличие органа или органов или лиц, специализирующихся на борьбе с коррупцией с помощью правоохранительных мер. Такому органу или органам или лицам обеспечивается необходимая самостоятельность, в соответствии с основополагающими принципами правовой системы Государства—участника, с тем, чтобы они могли выполнять свои функции эффективно и без какого—либо ненадлежащего влияния. Такие лица или сотрудники такого органа или органов должны обладать надлежащей квалификацией и ресурсами для выполнения своих задач.

В документе даны рекомендации по обеспечению безопасности свидетелей, потерпевших, лиц, сотрудничающих с правосудием. Сторонам предписывается предусмотреть в законодательстве возможность возмещения ущерба лицам, потерпевшим от коррупционных деяний.

Детально проработаны в Конвенции вопросы юрисдикции. Конвенция устанавливает четыре юрисдикционных принципа: территориальный, гражданства, реальный и универсальный. Согласно п. 1 ст. 42, национальная юрисдикция в отношении преступлений, предусмотренных в Конвенции устанавливается, если преступление совершено на территории этого Государства-участника; или преступление совершено на борту судна, которое несло флаг этого Государства—участника в момент совершения преступления, или воздушного судна, которое зарегистрировано в соответствии с законодательством этого Государства—участника в такой момент. В данном положении выражен территориальный принцип.

Принцип гражданства сформулирован в пп “b” п. 2 ст. 42. Национальная юрисдикция, согласно данному положению, устанавливается, если преступление совершено гражданином этого Государства-участника или лицом без гражданства, которое обычно проживает на его территории.

Реальный принцип уголовной юрисдикции выражен в следующих положениях. Согласно пп. “a” и “d” п. 2 ст. 42 Государство-
участник может также установить свою юрисдикцию в отношении любого
такого преступления, когда преступление совершено против гражданина этого Государства-участника, а также против этого Государства-участника.

Действие универсального принципа основано на положениях п. 3 и 4 ст. 42. Данный принцип действует в случаях, когда невозможна выдача. Согласно данным положениям, каждое Государство-участник принимает такие меры, какие могут потребоваться, с тем, чтобы установить свою юрисдикцию в отношении преступлений, признанных таковыми в соответствии с Конвенцией, когда лицо, подозреваемое в совершении преступления, находится на его территории и оно не выдает такое лицо лишь на том основании, что оно является одним из его граждан. Каждое Государство—участник может также принять такие меры, какие могут потребоваться, с тем, чтобы установить свою юрисдикцию в отношении преступлений, признанных таковыми в соответствии с Конвенцией, когда лицо, подозреваемое в совершении преступления, находится на его территории и оно не выдает его.

Анализ положений Конвенции показывает, что в документе не предусмотрен принцип “двойной криминальности”, то есть для установления национальной юрисдикции в отношении предусмотренного Конвенцией коррупционного преступления не требуется, чтобы данное преступление было предусмотрено в уголовном законодательстве государства, где оно было совершенно. Кроме того, в положениях о выдаче указывается, что Государство-участник, законодательство которого допускает это, может разрешить выдачу какого-либо лица в связи с любым из преступлений, охватываемых Конвенцией, которые не являются уголовно наказуемыми согласно его собственному внутреннему законодательству (п.2 ст. 44).

Статья 44 Конвенции регулирует вопросы выдачи (экстрадиции). Согласно данной статье, каждое из преступлений, предусмотренных в Конвенции, считается включенным в любой существующий между
Государствами-участниками договор о выдаче в качестве преступления, которое может повлечь выдачу. Государства-участники обязуются включать такие деяния в качестве преступлений, которые могут повлечь выдачу, в любой договор о выдаче, который будет заключен между ними. Если Государство-участник, обусловливающее выдачу наличием договора, получает просьбу о выдаче от другого Государства-участника, с которым оно не имеет договора о выдаче, оно может рассматривать Конвенцию в качестве правового основания для выдачи в связи с любым преступлением, предусмотренным в Конвенции.

Конвенция предоставляет Сторонам возможность избежать действия императивных положений об экстрадиции. Государство-участник, обусловливающее выдачу наличием договора при сдаче на хранение своей ратификационной грамоты или документа о принятии или утверждении Конвенции или присоединении к ней сообщает Генеральному секретарю Организации Объединенных Наций о том, будет ли оно использовать Конвенцию в качестве правового основания для сотрудничества в вопросах выдачи с другими Государствами-участниками Конвенции (п.6 ст.44). Таким образом, допускается возможность своеобразной оговорки о выдаче. Данное положение представляется обоснованным, если учитывать все своеобразие и вариативность национального законодательства об экстрадиции. На случай, если государство-участник воспользуется такой “оговоркой”, Конвенция устанавливает, что “если Государство не использует Конвенцию в качестве правового основания для сотрудничества в вопросах выдачи, стремится, в надлежащих случаях, к заключению договоров о выдаче с другими Государствами-участниками настоящей Конвенции в целях применения настоящей статьи”.

Глава IV Конвенции посвящена вопросам международного сотрудничества. Помимо вопросов экстрадиции, Конвенция обязывает стороны сотрудничать в таких вопросах, как содействие расследованию дел о коррупционных преступлений, включая истребование доказательств, передача осужденных лиц, по гражданско-правовым и административно-правовым делам, связанным с коррупцией. Конвенция может рассматриваться государствами-участниками как правовая основа для такого сотрудничества, даже при условии отсутствия между ними договоров о взаимной правовой помощи.

Возвращение активов представляет собой основополагающий принцип рассматриваемой Конвенции. Ввиду особой важности, нормы о сотрудничестве в вопросах конфискации и возвращения активов помещены в отдельную главу V. Конвенция предписывает сторонам предпринять меры по предупреждению перевода активов путем ужесточения банковского контроля за подозрительными сделками и счетами, а также устанавливает правила по непосредственному взаимодействию государств в вопросах конфискации и возвращения активов.

Заключительные положения Конвенции посвящены вопросам ее вступления в силу и осуществления государствами ее положений. Согласно ст. 65 Конвенции, каждое Государство-участник принимает, в соответствии с основополагающими принципами своего внутреннего законодательства, необходимые меры, включая законодательные и административные меры, для обеспечения осуществления своих обязательств согласно Конвенции. В статье также указывается, что Государство—участник может принимать и более строгие или суровые меры, чем меры, предусмотренные Конвенцией, для предупреждения коррупции и борьбы с ней.

Конвенция учредила орган для контроля за осуществлением положений документа - Конференцию государств-участников Конвенции. Согласно ст. 63, Генеральный секретарь ООН созывает Конференцию государств-участников не позднее, чем через один год после вступления в силу Конвенции. Конференция определяет план мероприятий, направленных на осуществление положений Конвенции, заслушивает информацию участников Конвенции о ее выполнении. Конференция государств-участников, если она сочтет это необходимым, учреждает любой соответствующий механизм или орган для содействия эффективному осуществлению Конвенции.

Конвенция вступает в силу на девяностый день после даты
сдачи на хранение тридцатой ратификационной грамоты или документа о принятии, утверждении или присоединении (Ст. 68). Согласно ст. 69 Конвенции, поправки в ее текст могут быть внесены Государством-участником только по истечении пяти лет со дня ее вступления в силу. Поправки подлежат утверждению Конференцией Государств-участников большинством в две третьи голосов участников (в случае, если не был достигнут консенсус) и, подобно самому тексту Конвенции, подлежат ратификации государствами-участниками.

Принятая 31 октября 2003 г. Конвенция ООН против коррупции была подписана представителями государств на Конференции высокого уровня в Мериде (Мексика) 9-11 декабря 2003 г. Конвенцию подписали 97 государств, включая Российскую Федерацию. Документ открыт для подписания в центральных учреждениях ООН в Нью-Йорке до 9 декабря 2005 года.

Конвенция была подписана Россией по распоряжению Президента РФ В. Путина. Выступая на конференции в Мериде, глава российской делегации А. Мешков проинформировал участников форума о создании Совета при президенте РФ по борьбе с коррупцией.

Анализируя окончательный, утвержденный Генеральной Ассамблеей и подписанный Государствами-участниками текст Конвенции, следует отметить его основательность, фундаментальность. В целом Конвенция отвечает задачам эффективного глобального противодействия коррупции и ее транснациональным формам на современном этапе. Заслуживает положительной оценки положенный разработчиками в основу Конвенции широкий взгляд на коррупцию, нашедший, в частности, отражение в обширном перечне деяний, подлежащим криминализации. В Конвенции отражена высокая общественная опасность коррупции в частном секторе, а также транснациональной и международной коррупции. Отличаются выверенностью и четкостью положения о взаимной правовой помощи, в частности, в вопросах экстрадиции. В документе четко обозначен акцент на меры по предупреждению коррупции, являющиеся приоритетными по отношению к уголовно-правовым средствам борьбы с данным явлением.

Соглашаясь с основными положениями Конвенции, изложенными выше, и поддерживая лежащее в ее основе позитивное начало, необходимо в то же время высказать ряд замечаний.

Прежде всего, на наш взгляд, недостаточно проработан вопрос о контроле за выполнением государствами положений Конвенции и об ответственности за их нарушение. Глава VII Конвенции “Механизмы осуществления” содержит всего две статьи, посвященные Конференции государств-участников и секретариату (сугубо техническому органу). В полномочия Конференции действительно входит заслушивание информации государств-участников о выполнении Конвенции, однако данное полномочие не обеспечено какими-либо четкими обязательствами со стороны государств-участников. К тому же сомнительна эффективность ежегодного заслушивания стандартных отчетов официальных лиц о мерах борьбы с коррупцией. Какая-либо независимая оценка и контроль за проведением антикоррупционных мероприятий со стороны международного сообщества в Конвенции не предусматривается. В тексте говорится лишь о том, что “могут быть рассмотрены также материалы, полученные от соответствующих неправительственных организаций, надлежащим образом аккредитованных в соответствии с процедурами, которые будут определены решением Конференции Государств—участников”. Отметим, что согласно п. 7 ст. 63 “Конференция Государств-участников, если она сочтет это необходимым, учреждает любой соответствующий механизм или орган для содействия эффективному осуществлению Конвенции”. Данное положение, на наш взгляд, делает перспективы антикоррупционного мониторинга в рамках контроля за выполнением Конвенции весьма туманными. Учитывая количество государств-участников Конвенции, нахождение консенсуса по столь сложным вопросам в рамках ежегодной конференции, а главное, принятие эффективных решений представляется малореалистичным. Неясно, почему разработчики Конвенции не использовали опыт Совета Европы и ОЭСР, включивших в свои антикоррупционные конвенции подробные положения о контроле за их выполнением, предусматривавшие, в частности, создание специальных международных антикоррупционных структур.

Безусловно, существует опасность того, что под предлогом борьбы с коррупцией будет осуществляться вмешательство во внутренние дела суверенных государств. Тем не менее, защита суверенитета (о таковой говорит и сама Конвенция в ст. 4) не должна являться щитом для коррумпированных режимов от международно-правовой ответственности. Как представляется, ущерб, наносимый системной коррупцией в ряде стран мировому сообществу, как представляется, не намного меньше того ущерба, который причиняется государствами, потворствующими терроризму (в Афганистане и Ираке, это, как известно, привело к военным интервенциям). Отметим, что принцип pacta sunt servanda является одним из основополагающих в международном праве. Без эффективных механизмов контроля и ответственности реализация данного принципа невозможна.

Спорными, на наш взгляд, являются и некоторые положения о криминализации коррупционных деяний. Особые замечания, как уже отмечалось ранее, вызывают положения ст. 20 (“Незаконное обогащение”). Незаконное обогащение, в том виде, в котором оно сформулировано в Конвенции, невозможно криминализировать при условии соблюдения основополагающих принципов конституционного и уголовного права и процесса не только Российской Федерации, но и большинства государств континентальной системы права. Необходимо признать, что данная норма является “гибкой”, поскольку данное положение применяется при “условии соблюдения своей конституции и основополагающих принципов своей правовой системы”. Однако не вполне понятно, по какой причине столь спорное положение нашло закрепление в тексте Конвенции. На наш взгляд, более уместным было бы указание в Конвенции на возможность применения мер против незаконного обогащения в рамках гражданско-правовых процедур.

Несмотря на отмеченные спорные и неудачные положения, неизбежные в столь объемном международном документе, в целом Конвенцию ООН против коррупции в ее окончательном варианте следует охарактеризовать с самой положительной стороны. Принятие данной Конвенции знаменует собой принципиально новый этап в глобальном противодействии коррупции. Принятые ранее международные документы в данной сфере имели либо региональное (конвенции ОАГ и Совета Европы), либо иное, сугубо ограниченное применение (конвенция ОЭСР). С принятием Конвенции ООН мировое сообщество получило первый антикоррупционный документ глобального значения, способный стать эффективным инструментом международного сотрудничества в борьбе с коррупцией.

Подробное рассмотрение наиболее важных международных документов антикоррупционного характера позволяет сделать следующие выводы:

1. Международное уголовное законодательство в сфере борьбы с коррупцией находится в стадии становления. Однако за последнее десятилетие сделан огромный шаг вперед. Принятые к настоящему времени международные антикоррупционные документы позволяют говорить о создании солидной нормативной базы для сотрудничества государств в данной сфере и унификации национального законодательства. Важнейшей вехой на пути формирования международного антикоррупционного законодательства следует считать принятие Конвенции ООН против коррупции в 2003 г.

2. Для национального уголовного законодательства рассмотренные документы имеют принципиальное значение как для криминализации деяний, так и для решения иных вопросов уголовной ответственности за коррупционные преступления. Конвенции Совета Европы и ООН дают четкие перечни коррупционных преступлений, фиксируют основные принципы уголовной ответственности за коррупцию. Повышенная опасность коррупционных преступлений обуславливает присутствие в Конвенциях отдельных положений о политике в области санкций и назначения наказания за коррупционные преступления. Международные документы отдельно рекомендуют использовать финансовые санкции и конфискацию имущества как наиболее эффективные меры наказания. Детально регламентированы в рассмотренных конвенциях вопросы уголовной юрисдикции и экстрадиции (выдачи).

3. Развитие международного антикоррупционного законодательства обозначает четкую тенденцию к расширению круга деяний, относимых международными документами к числу коррупционных. Показательно, что разработчики антикоррупционных конвенций не включили в их текст определения коррупции, делая отсылку к перечню криминализированных деяний. Коррупция слишком многоликое социальное явление, подверженное постоянной мимикрии, для принятия на международном уровне “раз и навсегда” четкой дефиниции, определяющей коррупцию.

4. Особая озабоченность мирового сообщества проблемой транснациональной коррупции находит отражение во включении в конвенции норм о международном взяточничестве, а также в принятой ОЭСР в 1997 г. отдельной конвенции о борьбе с транснациональным подкупом.

5. Международные документы однозначно включают корыстные служебные злоупотребления в частном секторе в число коррупционных преступлений, требуя их криминализации и установления за их совершение эффективных и суровых санкций.

6. Понятие должностного лица в международных документах, хотя и с отсылкой к положениям национального права, трактуется достаточно широко и включает руководителей предприятий с государственным участием.

7. Нормы международных Конвенций о криминализации коррупционных деяний являются гибкими, то есть позволяют государствам-участникам постепенно подходить к имплементации соответствующих конвенционных положений в национальном уголовном праве. Данная гибкость обеспечивается двояким образом. В Конвенции Совета Европы, несмотря на жесткость положений о криминализации, допускается определенное количество оговорок, что позволяет “снять” или отложить принятие государством на себя спорных для него обязательств в уголовно-правовой сфере. В Конвенции ООН, фактически не допускающей оговорок, гибкими являются сами положения о криминализации коррупции (в них присутствует оговорка об условии совместимости с правовой системой и конституцией государства). Последний способ является предпочтительным, поскольку позволяет избежать “вала” оговорок, превращающих любую конвенцию в малоэффективный документ. С другой стороны, подобная гибкость норм также снижает эффективность международного документа, поскольку дозволяет произвольную вариативность применения его положений. По нашему мнению, разработчикам конвенций следовало бы избегать введения в такие документы спорных положений, противоречащих законодательству и принципам правовых систем значительного количества государств-участников.

7. В международных антикоррупционных документах четко выражен акцент на меры по предупреждению коррупции. Признавая важность уголовно-правовых средств борьбы с коррупцией, международные документы ориентируются на широкий спектр профилактических мер, применение которых в совокупности с уголовной репрессией может дать эффективный результат в противодействии коррупции. Представляется, что и имплементация положений международных конвенций далеко не всегда должна начинаться с поправок в уголовный кодекс. Более важным, на наш взгляд, является приведение в соответствие с международными антикоррупционными стандартами законодательства иных отраслей права и принятие ориентированных на международные нормы специальных профилактических актов по противодействию коррупции.

3.2. Проблемы имплементации международных антикоррупционных соглашений в российском уголовном законодательстве

Конституция Российской Федерации, принятая на всенародном референдуме 12 декабря 1993 г., закрепила положение о том, что международные договоры Российской Федерации являются частью ее правовой системы. В действующей Конституции закреплен безусловный приоритет международных норм по отношению к российскому законодательству. В ч. 4 ст. 15 Основного Закона установлено: “Если международным договором Российской Федерации установлены иные правила, чем предусмотренные законом, то применяются положения международного договора”.

Реализация данного конституционного принципа в уголовном праве обладает значительной спецификой. Уголовный Кодекс РФ в ч. 2 ст.1 провозглашает, что он основывается на общепризнанных принципах и нормах международного права. Между тем, первая часть данной статьи устанавливает, что “уголовное законодательство Российской Федерации состоит из настоящего кодекса”. В качестве единственного основания уголовной ответственности в Кодексе предусматривается “совершение деяния, содержащего все признаки состава преступления, предусмотренного настоящим Кодексом” (ст. 8 УК РФ). Таким образом, следуя тексту УК, регулирование вопросов уголовной ответственности – прерогатива исключительно УК РФ, а не иных актов, в том числе и международных договоров.

Вопрос об отнесении международных договоров к источникам российского уголовного права является сложным и дискуссионным в уголовно-правовой науке.

Ряд ученых, основываясь на положениях ч.4 ст. 15 Конституции РФ, утвердительно отвечают на поставленный вопрос (П.Н. Бирюков, И.П. Блищенко, Ю.М. Ткачевский). С данной позицией с теми или иными оговорками солидаризируются В.П. Коняхин и Л.В. Иногамова-Хегай.

Другие юристы дают категорически отрицательный ответ, основываясь на положениях УК РФ о полной кодификации уголовно-правовых норм
(Т.А.Лесниевски-Костарева, Н.А. Лопашенко, Ю.И. Ляпунов, Б.В. Яцеленко).

Положения ст. 1 УК РФ не являются единственной аргументацией в защиту данной позиции. Приводятся и дополнительные доводы. Так, Н.Ф. Кузнецова пишет: “На самом деле, можно ли считать международные нормы о борьбе с преступностью составной частью российского законодательства? Ответ отрицательный. Нуждается в уточнении и положение о примате международного уголовного права над национальным. Во первых, договоры о международном уголовном праве должны вступить в законную силу. Во-вторых, без имплементации их во внутреннее законодательство они непосредственно применяться не будут. На них можно ссылаться в судебном, доктринальном толковании УК, можно считать достаточным поводом для изменения последнего. Однако их прямое, непосредственное и преимущественное действие нереально. Для правоприменительного использования вступивших в силу международно-правовых актов, содержащих предписания уголовно-правового характера требуется обязательная имплементация их норм в УК России. А это весьма сложный и противоречивый процесс”. А.В. Наумов полагает, что “исходя из того, что нормы международных конвенций не имеют санкций, они могут быть реализованы только в случае, если нормы о соответствующих преступлениях стали нормами внутригосударственного уголовного права. И если это не сделано, то никто не может быть осужден за деяние, даже если оно и предусмотрено нормами международного права. В этом случае следует говорить о приоритете внутригосударственных уголовно-правовых норм по отношению к нормам международного права”.

Определенного рода “компромиссный” вариант представлен в работах авторов, которые рассматривают предписания международных договоров в роли источников не всех норм уголовного права, а лишь относящихся к его Общей части (М.П. Журавлев, А.Н. Игнатов, Л.Л. Кругликов).

По нашему мнению, третья, “компромиссная” позиция является правильной, по крайней мере, если говорить об источниках российского уголовного права в формальном, “узком” смысле. Нормы международных конвенций, как правило, формулируют составы преступлений лишь в самом общем виде, оставляя конкретизацию многих признаков состава на усмотрение национального законодателя. Также отсутствуют в данных нормах и санкции. Представляется нереальным в связи с этим привлечение к ответственности лиц исключительно на основе международных уголовно-правовых норм. Что же касается большинства положений, относящихся к Общей части уголовного права, в частности вопросов юрисдикции, экстрадиции и т. п., то препятствий для непосредственного действия международных норм не усматривается. Нельзя не согласиться с И.И. Лукашуком и А.В. Наумовым в том, что в ходе своего развития международное право вносит изменения в содержание одного из основных принципов внутреннего уголовного права, согласно которому нет ни преступления, ни наказания без соответствующего закона (nullum crimen, nulla poena, sine lege). Теперь под законом понимается не только внутреннее, но и международное право.

Не подлежит сомнению, что международные договоры Российской Федерации являются источником российского уголовного права в “широком” смысле. З.А. Незнамова считает, что данные нормы, “подобно конституционным предписаниям, являются только “материальным источником”, из которого нормы уголовного права черпают свое содержание”. Соглашаясь с тем, что международные договоры, наряду с общепризнанными принципами международного права, выполняют в любом случае роль “материального” источника (об этом говорит и УК РФ в ч.2 ст.1), мы считаем несколько категоричным вывод того же автора о том, что “нормы международного права ввиду отсутствия у них санкций не имеют прямого действия на территории РФ”. Отметим, что международные нормы, как и конституционные, могут блокировать применение уголовно-правовых норм, находящихся в противоречии с ними. Например, возможная ратификация протокола №6 к Европейской Конвенции о защите прав и свобод человека, запрещающего смертную казнь, по нашему мнению, заблокирует возможность ее применения, даже при условии сохранения данного вида наказания в УК РФ. Теоретически возможна и подобная “блокировка” норм Особенной части УК. В данном случае нельзя не усмотреть прямого действия международных уголовно-правовых норм.

Следует, на наш взгляд, согласиться с Л.В. Иногамовой-Хегай, указывающей, что “говоря о верховенстве норм международного права над национальными, следует иметь ввиду, что вопрос о реализации этого принципа зависит от национальной системы права, правовых традиций государства, судебной системы и т.д.”.

Пленум Верховного суда РФ, традиционный арбитр теоретических дискуссий, разъяснил в п.6 постановления “О применении судами общей юрисдикции общепризнанных принципов и норм международного права и международных договоров Российской Федерации” от 10 октября 2003 г. что “международные договоры, нормы которых  предусматривают признаки составов уголовно наказуемых деяний, не могут применяться судами непосредственно, поскольку такими договорами прямо устанавливается обязанность государств обеспечить выполнение предусмотренных договором обязательств путем установления наказуемости определенных преступлений внутренним (национальным) законом”.

Таким образом, при всех сохраняющихся теоретических разногласиях, очевидно, что международные нормы об ответственности за преступления международного характера, к коим относятся и коррупционные преступления, не действуют напрямую, а применяются посредством их закрепления (имплементации) в российском уголовном законодательстве.

Согласно части 3 статьи 5 Федерального закона от 15 июля 1995 г. № 101-ФЗ “О международных договорах Российской Федерации”, положения официально опубликованных международных договоров Российской Федерации, не требующие издания внутригосударственных актов для применения, действуют в Российской Федерации непосредственно. Для осуществления иных положений международных договоров Российской Федерации принимаются соответствующие правовые акты. Пленум Верховного Суда РФ в вышеупомянутом постановлении разъяснил, что “к признакам, свидетельствующим о невозможности непосредственного применения положений международного договора Российской Федерации, относятся, в частности, содержащиеся в договоре указания на обязательства государств-участников по внесению изменений во внутреннее законодательство этих государств”. В.П. Коняхин в связи с данным положением справедливо подчеркивает, что “самоисполнимость международного правового акта в сфере применения уголовного законодательства определяется однозначным соответствием данного акта предписаниям, закрепленным в Общей части УК РФ, что, впрочем не исключает несоответствия международного правового акта предписаниям Особенной части. Поскольку вероятность такого двойного соответствия ничтожно мала, то неизбежно возникает потребность в ратификации международного правого акта”.

Ранее уже отмечалось, что к настоящему времени Российская Федерация не ратифицировала подписанные ею международные антикоррупционные конвенции. Таким образом, указанные международно-правовые документы не являются источниками российского права и на них не распространяются положения ч.4 ст. 15 Конституции РФ.

С формальных позиций подписание требующих обязательной ратификации конвенций означает лишь согласие представителей государства с их текстом, означающее невозможность внесения в текст документа изменений. Вместе с тем, по нашему мнению, было бы неверно недооценивать значение подписания конвенции представителем Российской Федерации. Подписание международного договора – важная стадия его заключения, необходимая для последующей ратификации. Международные договоры, подписанные Россией, вырабатываются с ее участием, подписание конвенции означает согласие участников переговоров с окончательным текстом документа. Решение о подписании того или иного договора от имени Российской Федерации принимает глава государства – Президент РФ (ст.11 ФЗ “О международных договорах Российской Федерации”). В функции президента входит и внесение международного документа в Государственную Думу на ратификацию. Считать все эти обстоятельства несущественными, безразличными для российского законодательства, по нашему мнению, неверно. Подписание международного договора, в том числе в сфере борьбы с преступностью, означает начало пути к его ратификации и реализации путем имплементации в российском законодательстве. На наш взгляд, подписание договора в данном случае следует считать стадией выражения государственной воли на принятие обязательств по договору (естественно, данный процесс является оконченным только после ратификации международного документа).

Ратификация, являющаяся выражением согласия государства на обязательность положений международного договора, неизбежно должна сопровождаться внесением соответствующих изменений в национальное законодательство. В противном случае принятие на себя необеспеченных международных обязательств было бы проявлением государственной безответственности, нарушением основополагающих принципов международного права. Федеральным законом “О международных договорах Российской Федерации” установлено, что Российская Федерация, выступая за соблюдение договорных и обычных норм,  подтверждает свою приверженность основополагающему принципу международного права – принципу добросовестного выполнения международных обязательств.

За принятием на себя государством международно-правовых обязательств, обычно выраженным в процедуре ратификации международного договора, с неизбежностью следует стадия реализации международных норм. Процесс реализации международных норм в национальном праве обычно обозначается термином “имплементация” (от английского “implementation” - осуществление, претворение в жизнь). В широком смысле он означает “осуществление международно-правовых и внутригосударственных норм во исполнение международно-правовых, а также создание на международном и внутригосударственном уровнях условий для такого осуществления”. А.С. Гавердовский предлагает рассматривать имплементацию норм международного права как “целенаправленную организационно-правовую деятельность государств, предпринимаемую индивидуально, коллективно или в рамках международных организаций в целях своевременной, всесторонней и полной реализации принятых ими в соответствии с международным правом обязательств”.

В уголовно-правовой литературе термин “имплементация” имеет более узкое значение и понимается, прежде всего, как закрепление положений международно-правовых актов во внутреннем уголовном законодательстве. Именно в таком, узком значении, мы полагаем использовать данный термин в настоящей работе. В литературе выделяется три способа имплементации: инкорпорация, транформация и отсылка. Как справедливо указывает В.П. Коняхин, “способ имплементации должен зависеть от степени категоричности международных норм и степени их адекватности их содержания уже сформировавшейся системе внутринационального уголовного законодательства”.

Реализация положений международных антикоррупционных конвенций предполагает, на наш взгляд, два типа имплементации – инкорпорацию и трансформацию. Причем, учитывая особенности национального уголовного права, в том числе российского, ведущим способом имплементации может выступать только трансформация. Инкорпорация, означающая практически дословное воспроизведение международной нормы во внутреннем праве, для формулирования норм об ответственности за коррупционные преступления практически непригодна. Необходимо учитывать и специфику большинства норм конвенций, оставляющих многие вопросы на усмотрение национального законодателя и формулирующие составы преступлений в самом общем виде без конкретизации ряда признаков.

Имплементация рассматриваемых в настоящем исследовании международных антикоррупционных соглашений в российском уголовном законодательстве сопряжена со значительными трудностями. Несоответствия между международными антикоррупционными документами и УК РФ очевидны, о чем еще будет сказано ниже. В этих условиях немедленная ратификация данных конвенций после их подписания была бы проявлением определенной безответственности, так как пока нет даже предполагаемого плана устранения данных противоречий. С другой стороны, ратификация необходима, ибо Россия не должна и не может стоять в стороне от международных усилий по борьбе с коррупционной преступностью. Парадоксальным выглядит положение, когда государство, принимающее активное участие в разработке международных документов по борьбе с преступностью, подписывающее данные соглашения в лице своих представителей, в течение многих лет уклоняется даже от рассмотрения вопроса о ратификации конвенций, уже вступивших в действие.

На необходимость рассмотрения вопроса о приведении российского уголовного законодательства в соответствии с международными антикоррупционными документами неоднократно обращалось внимание в ходе научно-практических конференций, парламентских слушаний. Так, в рекомендациях, принятых по итогам прошедших 28 марта 2002 г. в Совете Федерации Федерального Собрания РФ парламентских слушаний на тему “Уголовный кодекс Российской Федерации, пять лет спустя: проблемы и перспективы совершенствования норм уголовного законодательства” говорится: “В связи с предстоящей ратификацией Конвенции об уголовной ответственности за коррупцию, подписанной Российской Федерацией 27 января 1999 года, ускорить разработку соответствующего проекта федерального закона о внесении изменений и дополнений в Уголовный кодекс Российской Федерации”. По истечении двух лет с момента данной рекомендации принята и подписана Россией Конвенция ООН против коррупции, принято множество изменений в УК РФ, далеко не всегда криминологически обоснованных и качественно его улучшающих, однако вопрос о приведении уголовного законодательства в соответствии с международными антикоррупционными нормами до сих пор “висит в воздухе”. Данная проблема не была даже поставлена и в ходе масштабного изменения норм УК РФ в декабре 2003 года.

Недостаточно исследована настоящая проблема и в уголовно-правовой литературе. По-существу, кроме работ проф. С.В. Максимова, в свое время детально проанализировавшим проблему соотношения Европейской Конвенции 1999 г. и УК РФ, большинство касающихся данного вопроса авторов ограничиваются констатацией “значительных трудностей” имплементации международных антикоррупционных документов.

Учитывая изложенное, полагаем необходимым активизацию работы по разработке соответствующего законопроекта по изменениям в УК РФ и одновременную незамедлительную ратификацию международных антикоррупционных конвенций. Соответствующие изменения в УК должны учитывать не только положения Европейской Конвенции, но и основываться на принятой и подписанной Российской Федерацией Конвенции ООН против коррупции.

Следует подчеркнуть, что ратификации, по нашему мнению, должны подлежать обе подписанные Россией антикоррупционные конвенции. Конвенция ООН, как было отмечено ранее, развивает идеи иных международных документов, в том числе Конвенции Совета Европы. Между документами нет противоречия: они взаимно дополняют друг друга – разница в том, что европейская конвенция является региональным актом, а Конвенция ООН – общемировым. Важным является и то обстоятельство, что Конвенция Совета Европы об уголовной ответственности за коррупцию является важной составляющей формирующейся системы общеевропейского уголовного права. Вступившая в силу Европейская конвенция уже имеет свой собственный механизм контроля и антикоррупционного мониторинга, на национальном уровне накоплен значительный имплементационной опыт. Конвенция ООН против коррупции является более “молодым” документом, которому еще предстоит вступить в силу и выработать соответствующие механизмы имплементации и контроля за выполнением его положений.

Приступая к рассмотрению вопроса о соотношении норм международных антикоррупционных документов с российским уголовным законодательством, необходимо сделать ряд вводных замечаний.

Во-первых, мы исходим из того обстоятельства, что российское уголовное законодательство об ответственности за коррупционные преступления, как и иные уголовно-правовые нормы, несет на себе отпечаток отечественных правовых традиций, встроено в систему российского права. Поэтому автоматическое перенесение формулировок международных документов в УК РФ не только может разрушить его сложившуюся структуру, но и дезориентировать правоприменителя, направить уголовно-правовую науку и практику по ложному пути.

Во-вторых, расхождения с международным правом в УК РФ действительно имеются, но далеко не всегда они носят концептуальный характер. Зачастую они даже являются “мнимыми”. В решении проблемы соответствия российских уголовно-правовых норм международным стандартам главное, на наш взгляд, не перенесение в российский уголовный кодекс искусственных, чуждых российскому уголовному праву конструкций, а отражение в российском законодательстве концептуальных идей международных документов, направленных на эффективную борьбу с преступностью, в том числе, с коррупцией, а также на создание условий для сотрудничества государств в данной сфере.

В третьих, мы полагаем, что процесс имплементации международно-правовых норм в российском законодательстве не может быть быстрым и одномоментным. Это сложный и долгий процесс, главное в котором – не скорость принятия решений, которые могут быть непродуманными и поспешными, а твердое следование по данному пути, направленность законотворческого процесса на выполнение Россией своих международных обязательств в данной сфере.

Российское уголовное законодательство об ответственности за коррупционные преступления, по нашему мнению, в своих концептуальных основах, соответствует международным требованиям и стандартам. УК РФ 1996 г., принятый в условиях глубоких политических, экономических и правовых реформ, внес существенные изменения в регулирование вопросов ответственности за служебные преступления. Именно в данном кодексе появились новые составы преступлений, многие из которых предусмотрены в международных конвенциях (коммерческий подкуп, незаконное участие в предпринимательской деятельности и др.). Были внесены существенные изменения, в том числе в направлении дифференциации ответственности, в нормы о взяточничестве и должностном злоупотреблении - наиболее опасных коррупционных преступлениях. Следует отметить и ряд новых составов преступлений, неразрывно связанных с коррупцией (речь, прежде всего, идет о нормах об ответственности за легализацию (отмывание) средств, приобретенных преступным путем).

Вместе с тем, внимательный анализ норм УК РФ в сопоставлении с рассмотренными нами международными антикоррупционными документами показывает, что в российском уголовном законодательстве сохраняется ряд серьезных противоречий с международно-правовыми актами, наличествуют существенные пробелы, восполнение которых является первостепенной задачей в ходе имплементационной работы.

Международные документы четко закрепляют равный подход к коррупционным злоупотреблениям в частном и публичном секторах. Коррупция в частном секторе – важный подвид коррупции, выделяемый международным правом. Составы коррупционных преступлений в публичном и частном секторах сформулированы однотипно. Требуют международные документы и принятия мер по предупреждению “частной коррупции”. В ст. 12 Конвенции ООН против коррупции говорится: “Каждое Государство—участник принимает меры, в соответствии с основополагающими принципами своего внутреннего законодательства, по предупреждению коррупции в частном секторе, усилению стандартов бухгалтерского учета и аудита в частном секторе и, в надлежащих случаях, установлению эффективных, соразмерных и оказывающих сдерживающее воздействие гражданско-правовых, административных или уголовных санкций за несоблюдение таких мер”.

Отметим, что для России, с ее сильно монополизированной экономикой и слабостью государственных механизмов охраны собственности и прав граждан, проблема “частной коррупции” является особо актуальной. Особо остро проблема коррупции стоит в деятельности акционерных обществ, в форме которых сегодня существуют большинство крупнейших предприятий (в том числе естественных монополистов) и банков, в том числе и с государственным участием. Сегодня в России функционирует около 31 тыс. акционерных обществ. Большинство формально и фактически сохранившихся после приватизации промышленных предприятий приняло эту организационно-правовую форму.

Криминализация служебных злоупотреблений в негосударственном секторе стала одной из важных новелл действующего УК РФ. Появление в окончательном варианте УК главы 23 “Преступления против интересов службы в коммерческих и иных организациях” стало результатом оживленной дискуссии среди специалистов, многие из которых не разделяли восторжествовавший в итоге подход. В итоге, в отличие от уголовного законодательства многих бывших республик СССР (Украины, Беларуси, Молдовы) российский законодатель разделил ответственность за служебные преступления в государственном и частном секторе. Как пишет основной автор норм УК о служебных преступлениях профессор Б.В. Волженкин, “Кодекс воспринял концепцию о недопустимости отождествления публичной (государственной) службы и службы в коммерческих организациях и общественных объединениях и о различной социальной сущности правонарушений, совершаемых государственными (муниципальными) служащими и служащими других организаций”.

При сравнении норм УК РФ об ответственности за “государственную” и “частную” коррупцию обращает на себя внимание значительная разница в подходе законодателя к деяниям государственных и частных управленцев. Закон намного более строг к государственным должностным лицам и либерален к частным управленцам. Достаточно сравнить санкции однотипных составов преступлений в главах 23 и 30 УК.

По нашему мнению, противоречит положениям международных документов норма, содержащаяся в примечании к ст. 201 УК РФ. Там говорится: “Если деяние, предусмотренное настоящей статьей либо иными статьями настоящей главы, причинило вред интересам исключительно коммерческой организации, не являющейся государственным или муниципальным предприятием, уголовное преследование осуществляется по заявлению этой организации или с ее согласия”. Помимо помещения процессуальной нормы в материальный закон, вызывает недоумение сущность рассматриваемого “диспозитивного” примечания. Дела о преступлениях частных управленцев фактически переведены в категорию дел частного обвинения. Это совершенно не соответствует природе этих деяний, поскольку преступления, по которым предусмотрен такой порядок возбуждения дел, как правило, неразрывно связаны с личностью потерпевшего, в данном же случае потерпевшим выступает юридическое лицо, которое не может иметь личности. Кроме того, когда причиняется вред юридическому лицу, ущерб наносится стабильности имущественного оборота, контрагентам данного юридического лица, его акционерам и т.д., поэтому трудно представить ситуацию, когда ущерб от преступления причиняется исключительно интересам коммерческой организации.

Как отмечает Н.Ф. Кузнецова, “в действительности, когда частный собственник или его управляющий причиняет ущерб своему юридическому лицу, то ущерб причиняется не его собственности и не совместной собственности акционеров. Ущерб терпит новый вид собственности – собственность юридического лица либо предприятия без создания юридического лица. Поэтому во всех случаях преступление против них нарушает интересы как самих акционеров, так и других граждан, а тем самым интересы общества и государства”. С.А. Гордейчик в связи с этим обоснованно подчеркивает, что “предпринимательство в самом общем виде представляет собой живой организм, составной частью которого является деятельность коммерческих и иных организаций. Стабильность – это необходимое условие существования названных отношений, т.к. разрыв в одном звене цепи однозначно повлечет сбой в другом и, как следствие, неэффективное функционирование всей цепи”. Тот же автор пишет: “Подобная формулировка закона ведет к тому, что ст. 201 УК в этой части на практике применяться не будет. Ни для кого не секрет, что в результате проведенной приватизации контрольный пакет акций бывших государственных предприятий оказался в руках директорского корпуса. Следовательно, представителям последнего и принадлежат ведущие позиции в органах юридических лиц. Отсюда нетрудно предугадать, что вряд ли правоохранительные органы получат согласие на возбуждение уголовного дела при совершении преступления генеральным директором”.

Указанное примечание создает недопустимую лазейку для “частных” коррупционеров, противоречит международным конвенциям, ни в одной своей статье не упоминающим о подобных “льготах”.

Вопрос о путях ликвидации сложившейся диспропорции в ответственности публичных и частных служащих за коррупционные преступления является непростым. Представляется, что объединение глав 23 и 30 в одну единую главу о служебных преступлениях, несмотря на оптимальность такого решения с точки зрения положений Конституции о равенстве всех форм собственности и принципа равенства граждан перед законом, сформулированного в УК РФ, малореально. Следует согласиться с Н.Ф. Кузнецовой в том, что “непринятое своевременно предложение теперь уже трудно реализовать. Остается в качестве разумного выхода из ситуации внести изменения в гл. 23 по образцу гл. 30 и исключить примечание к ст.201”. На наш взгляд, в первую очередь, помимо устранения одиозного примечания, необходимо устранить диспропорции в санкциях за взяточничество и коммерческий подкуп, другие однотипные служебные преступления, а также сформулировать отдельные нормы об ответственности за служебный подлог и превышение полномочий в частном секторе. Данное решение, по нашему мнению, будет соответствовать подходу, выработанному в международных документах.

Ряд расхождений между международными документами и российским законодательством сохраняется в отношении вопроса о понятии должностного лица. Ранее уже отмечалось, что положения международных документов в целом оставляют вопрос о понятии должностного лица на усмотрение национального законодателя. Тем не менее, в Конвенции ООН против коррупции содержится указание на необходимость включения в число должностных лиц, “выполняющих публичную услугу, в том числе для публичного предприятия” (ст.2). Налицо четкое требование признания должностными лицами руководителей государственных предприятий.

В российском УК (примечание к ст. 285), как известно, руководители государственных предприятий, относящихся к коммерческим организациям, в том числе казенных предприятий, по долгам которых практически всегда отвечает государство, к числу должностных лиц не относятся.

Спорной представляется также позиция Пленума Верховного Суда РФ, который в постановлении № 6 от 10 февраля 2000 г. “О судебной практике по делам о взяточничестве и коммерческом подкупе” решил, что представители государства в органах управления коммерческих организациях, часть акций (долей, вкладов) закреплена в федеральной собственности в случае незаконного получения ими ценностей либо пользования услугами за совершение действия (бездействия) в интересах дающего в связи с занимаемым служебным положением, ответственность по статье 204 УК РФ. Таким образом, представители государства, действующие на основании поручений государственных органов, должны отвечать за преступление против интересов службы в коммерческих организациях. Справедливо пишет В.Н. Григорьев, что “во всех случаях, когда так называемый представитель государства, адепт его политики, будет совершать общественно опасное деяние путем использования служебного положения, он будет осознавать, что имеет возможность совершить преступление именно благодаря своему служебному положению, приобретенному при помощи и для государства”.

В этой связи также не совсем понятно, по какой причине государственные и частные нотариусы, выполняющие одни и те же функции по нотариальному заверению сделок, несут за одни и те же злоупотребления разную ответственность.

В ряде государств СНГ, в частности в Беларуси, Украине, Молдове за должностные преступления несут ответственность лица, занимающие соответствующие должности в учреждениях, организациях, предприятиях независимо от форм собственности. Так, в новом Уголовном кодексе Республики Беларусь (п.3 ст.4) понятие должностного лица определяется следующим образом: “Лица, постоянно или временно либо по специальному полномочию занимающие в учреждениях, организациях или на предприятиях (независимо от формы собственности), в Вооруженных силах Республики Беларусь, других войсках воинских формированиях Республики Беларусь должности, связанные с выполнением организационно-распорядительных или административно- хозяйственных обязанностей, либо лица, уполномоченные в установленном порядке на совершение юридически значимых действий”. Заключение Российской Федерацией с Республикой Беларусь Договора о создании союзного государства, статья 18 которого предписывает необходимость совместной борьбы с терроризмом, наркотизмом, коррупцией, другими видами преступности, подталкивает к сближению уголовного законодательства двух государств, в том числе и норм об ответственности за коррупционные преступления. Позиция белорусского УК в данном вопросе представляется более предпочтительной.

Положения Конвенции ООН против коррупции требуют, на наш взгляд, внесения изменений в понятие должностного лица, сформулированного в примечании к ст. 285 УК РФ. Вполне приемлемым мы считаем предложение, сформулированное в свое время в докторской диссертации Б.В. Волженкина, относить к субъектам должностных преступлений “должностных лиц государственных промышленных, сельскохозяйственных и иных предприятий и учреждений, а также предприятий с преобладающей (более 50%) долей государственного капитала”. Кроме того, данная норма должна быть дополнена указанием на отнесение к числу должностных лиц представителей государства в органах управления коммерческих организациях, часть акций (долей, вкладов) которых закреплена в федеральной собственности.

Заслуживает внимания и положительной оценки предложение С.В. Максимова о дополнении нормы УК РФ о получении взятки указанием на то, что субъектом данного преступления могут быть не только должностные лица, но “также государственные служащие или служащие органов местного самоуправления, не являющиеся должностными лицами”.

Также следует отметить, что международные конвенции намного шире, нежели УК РФ, трактуют понятие субъекта ответственности за подкуп в частном секторе. Субъектами “частной коррупции”, согласно конвенциям, являются не только лица, выполняющие управленческие функции (прим. к ст. 201 УК РФ), а любые работники предприятий частного сектора (ст. 7 Конвенции Совета Европы, ст. 21 Конвенции ООН). Решение данной проблемы, по нашему мнению, невозможно путем простых изменений в УК РФ. Причисление всех работников частного сектора к субъектам коммерческого подкупа означало бы предельное расширение сферы уголовной ответственности, распространение ее на деяния мизерной общественной опасности, как то, например, незначительные поборы с клиентов за услуги в коммерческих структурах. Позиция УК РФ в данном вопросе представляется предпочтительной. Разрешение указанного противоречия нам видится в использовании гибкой формулировки ст. 21 Конвенции ООН (“государства рассматривают возможность принятия мер…”) и внесения Россией оговорки к ст. 7 при ратификации Конвенции Совета Европы.

Сравнение формулировок международных конвенций и российского УК показывает, что ответственность за коммерческий подкуп, установленная в ст. 204 УК РФ несколько уже, чем ответственность за “подкуп в частном секторе”, предусмотренная в международных конвенциях. Так, предметом подкупа, согласно конвенциям, могут быть “неправомерные преимущества” (ст. 21 Конвенции ООН, ст.7, 8 Конвенции Совета Европы), а не только имущественные блага. Согласно конвенциям к уголовным преступлениям относится обещание передать предмет подкупа, что российским УК рассматривается как уголовно ненаказуемое приготовление к преступлению.

Широко трактуются в международных документах и составы преступлений, связанных с взяточничеством (активный и пассивный подкуп публичных должностных лиц). Под подкупом конвенции понимают не только действия по даче-получению взятки, но и обещание, предложение ненадлежащего преимущества в активном подкупе и, соответственно, принятие обещания и предложения в пассивном подкупе (ст.15 Конвенции ООН против коррупции, ст. 2,3 Конвенции Совета Европы, ст. 8 Конвенции ООН против транснациональной организованной преступности). В рамках российского уголовного права ответственность за такие действия возможна только как за приготовительные в рамках института неоконченного преступления. Предложение взятки, требование взятки, наряду с прочими действиями, создающими условия для получения и дачи взятки, давно выделялись в качестве типичных случаев приготовления к взяточничеству в теории отечественного уголовного права. В соответствии со ст.30 УК РФ, уголовная ответственность наступает за приготовление только к тяжкому и особо тяжкому преступлениям. Таким образом, ответственность за обещание и предложение взятки, а также за принятие такого обещания и предложения возможна только при квалифицированном взяточничестве (ч. 2,3,4 ст. 290, ч. 2 ст. 291 УК РФ).

С. В. Максимов предложил решить данное противоречие путем внесения изменений в ст. 30 УК с тем, чтобы ответственность наступала также и за приготовление к преступлению средней тяжести. Данное предложение представляется спорным. Столь серьезное законодательное изменение, безусловно, требует криминологического обоснования. Масштабная криминализация деяний, общественная опасность которых, по меньшей мере, сомнительна, безусловно, противоречила бы общей тенденции гуманизации уголовного законодательства, декриминализации малоопасных деяний. Не следует забывать, что в истории нашего государства уже был период, когда норма о приготовлении к преступлению использовалась как средство для грубейших нарушений законности. В нынешней политической обстановке, в случае принятия предложения С.В. Максимова, вполне реально появление уголовных дел о “приготовлениях” к налоговым преступлениям или к незаконному предпринимательству.

Кроме того, С.В. Максимов не учел, что предлагаемое им изменение не решит схожую проблему с коммерческим подкупом, поскольку, при условии сохранения нынешней санкции, деяние, предусмотренное ч. 2 ст. 204 УК, является преступлением небольшой тяжести.

Другой путь решения данной проблемы видится во включении данных деяний в объективную сторону взяточничества (коммерческого подкупа), либо в конструировании отдельных “усеченных” составов, предусматривающих ответственность за обещание или предложение взятки (предмета коммерческого подкупа). Оснований для такого законодательного решения также не усматривается. Доводы против, на наш взгляд, очевидны: низкая степень общественной опасности, сложности процессуального доказывания, высочайшая латентность при высокой распространенности данных деяний, что делает эфемерным требование о неотвратимости наказания.

По нашему мнению, криминализация приготовления к взяточничеству в форме обещания, предложения взятки или принятия такого обещания или предложения применительно к “простому” взяточничеству, а тем более, к коммерческому подкупу, не является насущной необходимостью в уголовно-правовом противодействии коррупции. Указанные деяния не обладают достаточной степенью общественной опасности, не являются опасным проявлением коррупции. Данные нормы, в случае их закрепления в уголовном законодательстве, обречены на неэффективное применение, а преступность, формируемая такими деяниями, на объективную и субъективную латентность.

Оптимального решения данной проблемы не усматривается, ибо Конвенция ООН против коррупции, в которой, применительно ко взяточничеству (ст. 21), имеется императивное требование криминализации данных деяний, в отличие от Европейской Конвенции, не предусматривает возможность оговорок. Видимо, одним из возможных решений может стать специальная оговорка об ответственности за приготовление к преступлениям, предусмотренным ч.1 ст. 290 и ч.1 ст. 291 УК РФ в ст. 30 Кодекса, что позволит выполнить требование Конвенции через институт неоконченного преступления. Что же касается Европейской Конвенции, предписывающей криминализацию соответствующих форм коммерческого подкупа, то здесь неизбежными представляются оговорки о частичном неприменении Россией соответствующих норм.

В литературе также констатируется расхождение между международными конвенциями и российским УК в вопросе о предмете подкупа в публичном и в частном секторе. Действительно, в международном праве под таким предметом понимается “любое неправомерное преимущество для себя или для других лиц”, тогда как по российскому УК под взяткой или предметом коммерческого подкупа понимаются “деньги, ценные бумаги, иное имущество или выгоды (услуги) имущественного характера”. Конечно, формулировка международного права представляется более широкой, однако, на наш взгляд, не стоит преувеличивать данное противоречие. По-существу, “неправомерное преимущество” в подавляющем большинстве случаев носит именно материальный характер. В российском праве взяточничество исторически понималось и понимается ныне как корыстное преступление. Именно стремление к материальной выгоде мотивирует действия коррупционеров. По нашему мнению, данное противоречие является “мнимым”. Ввиду отсутствия разъяснения в конвенциях термина “ненадлежащее преимущество” Российская Федерация вправе, на наш взгляд, толковать понятие “неправомерного преимущества” именно как материальную выгоду, что полностью соответствует положениям УК РФ. Нельзя также не отметить и то обстоятельство, что получение должностными лицами “ненадлежащих преимуществ”, не носящих имущественного характера может быть квалифицировано в соответствии с общими нормами о должностных преступлениях (ст. 285, 286 УК).

Интересен в этой связи опыт государств, внесших в свое уголовное законодательство изменения в связи с ратификацией европейской антикоррупционной конвенции. Так, в частности, изменения были внесены в Уголовный Закон Латвийской Республики 1998 г., прежние нормы о служебных преступлениях которого мало отличались от аналогичных норм российского УК. Латвийский законодатель расширил понятие взяточничества и коммерческого подкупа за счет включения в объективную сторону соответствующих составов преступлений “предложения взятки (предмета коммерческого подкупа)” и “принятия предложения”. Понятие взятки и предмета коммерческого подкупа также претерпело изменения: помимо материальных ценностей и имущественных благ в качестве таковых могут выступать “иные блага” (ст. ст. 198, 199, 320, 321 УЗ Латвии). Таким образом, избран путь инкорпорации конвенционных норм в национальное уголовное законодательство путем расширения соответствующих норм Особенной части (хотя, заметим, не совсем понятно игнорирование положений европейской конвенции о криминализации “обещания” взятки). Избранный латвийским законодателем вариант имплементации, как было показано ранее, является возможным и, пожалуй, наиболее легким, но далеко не безупречным, в том числе с точки зрения последующего правоприменения.

Наиболее существенным пробелом российского уголовного законодательства с позиций его соответствия международным антикоррупционным документам является, на наш взгляд, отсутствие норм об ответственности за подкуп иностранных должностных лиц и служащих международных организаций. Данные разновидности транснациональной и международной коррупции представляют исключительную опасность и подлежат криминализации согласно международным конвенциям (ст. 5, 9,10,11 Конвенции Совета Европы, ст. 16 Конвенции ООН против коррупции, ст. 8 Конвенции ООН против транснациональной организованной преступности).

Российское законодательство ответственности за такие действия не предусматривает. С.В. Максимов считает, что “российское уголовное законодательство позволяет, исходя из смысла примечания 1 к ст. 201 УК РФ, привлекать к уголовной ответственности по ст. 204 “Коммерческий подкуп” УК РФ за подкуп иностранных государственных должностных лиц, если он имел место на территории РФ, либо хотя и вне территории и РФ, но был направлен против интересов России (ч. 2 ст. 12 УК РФ) либо ответственность за него была предусмотрена международным договором. В случае ратификации Конвенции последняя оговорка снимается, т.к. в этом случае автоматически устанавливается противоречие данного коррупционного преступления интересам РФ, что также вытекает из текста ч.3 ст. 12 УК РФ”. Автор также полагает возможным привлечение к ответственности по ст. 204 УК РФ и за подкуп служащих международных организаций. Данный вывод не основан на законе. Субъектом ответственности по ст. 204 УК РФ, согласно примечанию к ст. 201 Кодекса, являются служащие коммерческих и некоммерческих организаций, выполняющие организационно-распорядительные или административно-хозяйственные функции. Понятие коммерческих и некоммерческих организаций определяется гражданским законодательством и закреплено в ст. 50 ГК РФ. Иностранные государственные учреждения и юридические лица в числе таких организаций не упомянуты. Непонятно, что имел ввиду С.В. Максимов, говоря о “смысле примечания к ст. 201 УК”. Если автор считает, что в данном примечании речь идет о всех субъектах гражданских правоотношений, к которым действительно могут относится иностранные юридические лица, то такое понимание является недопустимо расширительным толкованием уголовного закона, в данном случае искажающим смысл его норм.

Налицо пробел российского уголовного закона. По нашему мнению, он должен быть устранен путем введения в законодательство специальных норм об ответственности за транснациональный подкуп.

Полагаем неверным решение, предложенное все тем же С.В. Максимовым. Последний предлагает дополнить примечание к ст. 201 УК РФ после слов “а также некоммерческой” словами “в том числе международной”, то есть включить названные действия в состав коммерческого подкупа. На наш взгляд, это не будет отвечать задачам борьбы с международным взяточничеством, поскольку данное деяние несравненно более общественно опасно, нежели коммерческий подкуп. Во всяком случае, ответственность за данное деяние должна быть обособлена в отдельной норме уголовного закона.

Вызывает возражения и помещение данной нормы в главу 23 УК. Интересные соображения по этому поводу высказывает Г.К. Мишин. Он пишет: “На наш взгляд, высказанное в литературе предложение об уголовно-правовой квалификации взяточничества, совершаемого с участием должностных лиц иностранных государств и международных организаций с использованием норм о коммерческом подкупе, предусмотренных ст. 204, более чем спорно. Отнесение иностранных правительств и международных (надправительственных) органов к “иным организациям”, приравненных к коммерческим, предусмотренным в диспозициях данной статьи, явно противоречит если не “букве”, то “духу” действующего закона. Представляется очевидным, что такое решение не отражает опасности международной коррупции и не соответствует смыслу подписанных Россией конвенций о борьбе с транснациональной преступностью и об уголовной ответственности за коррупцию. Уголовно-правовые нормы о международной коррупции вместе с предложенными Н.Ф. Кузнецовой нормами о международном терроризме (соответствующие предложения она направила в Комитет Государственной Думы по безопасности) могут лечь в основу новой главы Особенной части”. Предложение о формировании новой главы УК о международных преступлениях, безусловно, нуждается в обсуждении и дальнейшем исследовании. Как временную меру, мы считаем возможным помещение нормы о международном подкупе в гл. 30 УК РФ, понимая, при этом, некоторую упречность подобного законодательного решения. Данная норма, по нашему мнению, могла бы быть сформулирована следующим образом:

Статья 291.1. Подкуп должностных лиц иностранных государств или должностных лиц международных организаций.

1. Незаконная передача должностному лицу иностранного государства или должностному лицу международной организации денег, ценных бумаг, иного имущества, а также оказание ему услуг имущественного характера за совершение действий (бездействия) в интересах дающего в связи с занимаемым этим лицом служебным положением.

наказывается...

2. Те же деяния, совершенные группой лиц по предварительному сговору или организованной группой.

наказываются...

3. Незаконное получение должностным лицом иностранного государства или должностным лицом международной организации денег, ценных бумаг, иного имущества, а также незаконное пользование услугами имущественного характера за совершение действий (бездействия) в интересах дающего в связи с заниманием этим лицом служебного положением.

наказывается...

4. Деяния, совершенные частью третьей настоящей статьи, если они:

а) совершены группой лиц по предварительному сговору или организованной группой

б) сопряжены с вымогательством

наказываются...

Примечания:

  1. Должностными лицами иностранного государства в настоящей статье признаются лица, осуществляющие функции представителя власти или выполняющие организационно-распорядительные, административные функции в государственных органах и органах местного самоуправления, государственных учреждениях и предприятиях и вооруженных силах иностранного государства, признаваемые должностными лицами в соответствии с законодательством этого иностранного государства.
  2. Должностными лицами международной организации в настоящей статье признаются служащие международных правительственных организаций, образованных в соответствии с международными договорами Российской федерации и выполняющие в соответствии с документами международной организации организационно-распорядительные или административно-хозяйственные функции.
  3. Лицо, совершившее деяние, предусмотренные частями первой и второй настоящей статьи, освобождается от уголовной ответственности, если в отношении его имело место вымогательство или если это лицо добровольно сообщило о подкупе органу, имеющему право возбудить уголовное дело.

На наш взгляд, в последующем УК РФ должен быть также дополнен нормой об ответственности за злоупотребление служащими международных организаций своими полномочиями, хотя в международных конвенциях такая норма отсутствует.

Ответственность за подкуп должностных лиц иностранных государств и международных организаций широко представлена в зарубежном уголовном законодательстве. В европейских уголовных кодексах присутствие данной нормы повсеместно, ибо установление уголовной ответственности за подкуп иностранных должностных лиц предписано вступившей в силу Конвенцией Совета Европы об уголовной ответственности за коррупцию, а также Конвенцией ОЭСР, членами которой являются развитые западноевропейские государства. Так, УК Швейцарии в ст. 322septies устанавливает уголовную ответственность за “подкуп должностного лица иностранного государства”. Норма формулируется следующим образом: “Кто члену судебного или иного органа, чиновнику, назначенному в судебном порядке эксперту, письменному или устному переводчику, третейскому судье или военнослужащим, который осуществляет свою деятельность для иностранного государства или международной организации, предлагает не причитающуюся ему выгоду, обещает ее или предоставляет в связи с его служебной деятельностью за противоречащее его обязанностям или отданное на его усмотрение действие или бездействие в пользу взяткодателя или третьего лица,

тот наказывается каторжной тюрьмой на срок до пяти лет или тюремным заключением”.

Иной способ имплементации конвенционного положения избран уголовным законодательством Латвии. В латвийском Уголовном законе соответствующие иностранные и международные должностные лица приравнены к государственным должностным лицам. Статья 316 (“Понятие государственного должностного лица”) УЗ Латвии устанавливает: “Государственными должностными лицами считаются также иностранные публичные должностные лица, члены иностранных публичных ассамблей (структура с законодательными функциями или функциями исполнительной власти), должностные лица международных организаций, члены международных парламентских ассамблей, а также судьи и должностные лица международных судов”. Данное законодательное решение представляется неудачным. На иностранных и международных должностных лиц распространена ответственность за все должностные преступления, в чем вряд ли имеется необходимость. Сложно представить, как на практике будут применяться к иностранным чиновникам нормы о халатности (по УЗ Латвии - “бездействии государственного должностного лица”), превышении служебных полномочий и т. п. Нецелесообразным выглядит и буквальное воспроизведение в латвийском уголовном законе текста европейской конвенции. Термины “иностранное публичное должностное лицо”, “международный суд”, “должностное лицо международной организации” не разъяснены и не употребляются в иных нормах закона, что может вызвать непреодолимые трудности при возможном применении соответствующих норм.

Ряд вопросов, вытекающих из имплементации положений международных документов связан с проблемой действия уголовного закона в пространстве. Ранее уже были проанализированы нормы об уголовной юрисдикции, содержащиеся в международных антикоррупционных конвенциях. Сопоставление данных положений с нормами российского законодательства показывает наличие пробела в вопросе об ответственности российских граждан за коррупционные преступления, совершенные за границей. Принцип гражданства, сформулированный в ч. 1 ст. 12 УК РФ, гласит: “Граждане Российской Федерации и постоянно проживающие Российской Федерации лица без гражданства, совершившие преступление вне пределов Российской Федерации, подлежат ответственности по настоящему Кодексу, если совершенное ими деяние признано преступлением в государстве, на территории которого оно было совершено, и если эти лица не были осуждены в иностранном государстве. При осуждении указанных лиц наказание не может превышать верхнего предела санкции, предусмотренного законом иностранного государства, на территории которого было совершено преступление”. Таким образом, для привлечения к ответственности по УК РФ необходимо, чтобы общественно опасное деяние признавалось преступлением как по УК России, так и по уголовному закону государства места совершения преступления. Сформулированное в ч. 1 ст. 12 УК РФ правило “двойной криминальности” создало определенный вакуум при решении вопроса об ответственности российских за ряд преступлений, в том числе коррупционных. Так, невозможно привлечь к ответственности российское должностное лицо, получившее взятку на территории государства, по закону которого не является преступлением получение взятки иностранным должностным лицом.

Отметим, что реальный принцип, который мог бы “компенсировать” применение правила “двойной криминальности” в соответствии с ч. 1 ст. 12 УК, в данном случае “не работает”, так как ответственности за совершение преступление против интересов Российской Федерации за границей, согласно ч. 3 ст. 12 УК РФ, несут только иностранные граждане и лица без гражданства, не проживающие постоянно в Российской Федерации. Только на эту категорию лиц распространяет свое действие и универсальный принцип. Непонятно, на чем основана подобная “льгота” для российских граждан.

Положения международных конвенций, предписывающие установление национальной юрисдикции в отношении коррупционных преступлений, совершенных гражданами государств-участников, диктуют необходимость устранить данный пробел уголовного закона. Представляется, что оптимальным решением было бы распространение действия реального и универсального принципа на граждан Российской Федерации и постоянно проживающих в России лиц без гражданства.

Следует добавить, что необходимость сохранения правила “двойной криминальности” при применении персонального принципа действия закона в пространстве в современных условиях развития международного права, тенденции к унификации уголовного законодательства, вызывает серьезные сомнения. Следует, на наш взгляд, согласиться с Б.В. Волженкиным в том, что “этот принцип – скорее правовая традиция, чем положение, имеющее серьезное научное обоснование”. Отметим, что в некоторых зарубежных уголовных кодексах принцип гражданства сформулирован более удачно. Так, например, в ст. 3 УК Республики Корея, ст. 7 УК Украины закрепляют персональный принцип без правила о двойной криминальности.

Как уже отмечалось ранее в настоящей работе, несмотря на ряд проблем, все коррупционные деяния, предусмотренные международными конвенциями, либо уже имеются в действующем российском УК, либо могут быть криминализированы без нарушения структуры и принципов российского уголовного законодательства. Пожалуй, единственным исключением является норма, предусмотренная ст. 20 Конвенции ООН против коррупции (“Незаконное обогащение”). Данная норма сформулирована в Конвенции следующим образом: “значительное увеличение активов публичного должностного лица, превышающее его законные доходы, которое оно не может разумным образом обосновать”.

По нашему мнению, криминализация незаконного обогащения невозможна без нарушения концептуальных основ российского уголовного права. В “составе” незаконного обогащения не усматривается ключевого составного элемента преступления – деяния. Между тем, важнейшим положением российского уголовного права является принцип личной виновной ответственности за общественно опасное деяние. Основанием уголовной ответственности, согласно ст. 8 УК РФ, является совершение деяния, содержащего все признаки состава преступления, предусмотренного настоящим Кодексом.

При возможном привлечении к ответственности за незаконное обогащение как бы презюмируется происхождение доходов должностного лица вследствие коррупционного деяния. На самом деле данные средства могут иметь любое происхождение, путь даже и незаконное, но вовсе не обязательно связанное с коррупцией. Безусловно, сам факт наличия у должностного лица доходов, которые он не может разумно обосновать, является серьезным нарушением служебной этики, может влечь дисциплинарную ответственность за сам факт наличия подобных средств. Но к коррупции в ее уголовно-правовом понимании, к коррупционному преступлению, такое “деяние” не имеет никакого отношения.

Учитывая вышеизложенное, мы считаем нецелесообразным установление в российском уголовном праве ответственности за незаконное обогащение в соответствии со ст. 20 Конвенции ООН против коррупции. Поскольку в тексте данной нормы сказано, что соответствующее государство-участник рассматривает возможность установления ответственности за данное деяние “при условии соблюдения своей конституции и основополагающих принципов своей правовой системы”, Российская Федерация, по нашему мнению, должна воздержаться от реализации в своем законодательстве данного положения Конвенции.

Ответственность за преступление, сходное с незаконным обогащением, предусматривается в УК КНР, отличающимся крайней репрессивностью по отношению к коррупционерам (так, за коррупцию в крупном размере может быть назначена смертная казнь с конфискацией имущества). В статье 393 китайского УК говорится: “При очевидном превышении законных поступлений на крупную сумму собственности или расходов государственных работников можно требовать объяснения их источника. Государственный работник, не сумевший объяснить законность их источника, наказывается лишением свободы на срок до пяти лет либо арестом, разница в суммах рассматривается как незаконный доход; часть собственности, превышающая законную, взыскивается”.

Международные антикоррупционные документы предписывают государствам-участникам принять меры по установлению ответственности юридических лиц в связи с совершением коррупционных преступлений. В связи с этим данный вопрос заслуживает отдельного рассмотрения.

Прежде всего необходимо подчеркнуть, что ни в одном международном соглашении не установлено какого либо обязательства для стран-участников установить в своем законодательстве уголовную ответственность юридических лиц. Более того, ни в одной конвенции не содержится рекомендации установить такую ответственность. Например, в статье 19 Конвенции Совета Европы сказано: “Каждая сторона обеспечивает, чтобы в отношении юридических лиц, привлеченных к ответственности в соответствии с пунктами 1 и 2 статьи 18 (ответственность юридических лиц) применялись эффективные, соразмерные и сдерживающие уголовные или неуголовные (курсив мой - Г.Б.) санкции”. В связи с этим необоснованна оценка данной нормы А.В. Наумовым как “рекомендательной”.

Представляется, что в настоящем исследовании отсутствует необходимость перечислять все аргументы pro et contra введения института уголовной ответственности юридических лиц в российское уголовное законодательство. Думается, нет необходимости и в самостоятельном рассмотрении этого вопроса применительно к коррупционным преступлениям. Отметим в связи с этим только одно обстоятельство. Формулируя самостоятельные основания уголовной ответственности юридических лиц (понятие вины, систему наказаний и т.п.) сторонники введения данного института, сами не замечая того, используют понятия и институты, характерные для гражданского права. Непонятно, зачем “изобретать велосипед”. Ответственность юридических лиц возможна и необходима в рамках гражданского и административного права, о чем прямо говорится в ст. 26 Конвенции ООН против коррупции.

Отметим, что согласно ст. 1068 ГК РФ юридическое лицо несет гражданскую (имущественную) ответственность за вред, причиненный его работником при исполнении служебных обязанностей, в том числе за действия, связанные с получением взятки или коммерческим подкупом, вне зависимости от того, понес взяткополучатель (подкупленный) уголовную ответственность или нет. Такая же ответственность возлагается и на органы государственной власти и органы местного самоуправления в случае совершения их должностными лицами коррупционных преступлений (ст. 1069 ГК РФ). Допускаем, что соответствующие механизмы ответственности юридических лиц в рамках гражданского и административного права нуждаются в совершенствовании. Однако, представляется, что нет никакой необходимости в пересмотре традиционно негативного отношения отечественного права к уголовной ответственности юридических лиц. Не диктуется такая необходимость и в свете рассматриваемых положений международного права.

Необходимо остановиться на вопросе о соотношении международных и российских уголовно-правовых норм в части санкций за преступления коррупционного характера. В целом санкции, установленные УК РФ за совершение коррупционных преступлений, соответствуют международным конвенциям, требующим в своих соответствующих положениях установления за совершение коррупционные преступлений суровых, справедливых и соразмерных наказаний. Налицо лишь явная диспропорция между ответственностью государственных и частных управленцев, о путях устранения которой уже было сказано выше. Представляется, что политика, ориентированная на дальнейшее ужесточение санкций, себя исчерпала. Конечно, далеко не исчерпан потенциал мер, направленных на оптимизацию санкций и дифференциацию ответственности по различным видам коррупционных преступлений.

Следует тем не менее отметить, что российский законодатель, на наш взгляд, совершил грубую ошибку, исключив из перечня видов наказания в УК РФ конфискацию имущества.

Ранее неоднократно отмечалось, что международные антикоррупционные документы требуют от государств-участников принятия законодательных и иных мер по обеспечению возможности конфискации доходов от преступлений, связанных с коррупцией или имущества на сумму таких доходов. Так, Конвенция ООН против транснациональной организованной преступности определяет конфискацию как “окончательное лишение имущества по постановлению суда или иного компетентного органа”. В ст. 12 Конвенция предусматривает, что государства-участники принимают, в максимальной степени, возможной в рамках их внутренних правовых систем, такие меры, какие могут потребоваться для обеспечения возможности конфискации:

1) доходов от преступлений, охватываемой настоящей Конвенцией или имущества, стоимость которого соответствует стоимости таких доходов.

2) имущества, оборудования или других средств, использовавшихся или предназначавшихся для совершения преступлений

Также конвенция указывает, что если “доходы от преступлений были превращены или преобразованы, частично или полностью, в другое имущество, то меры, указанные в настоящей статье, применяются в отношении такого имущества”.

Содержится требование принятия конфискационных мер и в иных международных соглашениях по борьбе с преступностью, в том числе и ратифицированных Российской Федерацией. В частности, такое требование предусмотрено в Европейской Конвенции об отмывании, выявлении, изъятии и конфискации доходов от преступной деятельности 1990 г (ст. 2 Конвенции).

8 декабря 2003 г. Президент РФ, за день до подписания Россией, по его распоряжению, Конвенции ООН против коррупции, подписал Федеральный Закон № 162-ФЗ “О внесении изменений и дополнений в Уголовный Кодекс Российской Федерации, исключивший из перечня видов наказания и из санкций статей Особенной части УК конфискацию имущества. Одновременно с подписанием международного соглашения, содержащего целый ряд норм о конфискации и возращении активов, из законодательства устраняется всякое упоминание о конфискации имущества. Более чем странный подход к выполнению государством своих международных обязательств. Даже учитывая то обстоятельство, что отмеченная Конвенция до ее ратификации не является источником российского права, необходимо напомнить, что согласно п. 2 ст. 31 Федерального Закона “О международных договорах российской Федерации”, “Российская Федерация до вступления для нее международного договора в силу воздерживается с учетом соответствующих норм международного права от действий, которые лишили бы договор его объекта и цели”. Кроме того, как уже отмечено, данное законодательное решение нарушает обязательства по уже ратифицированным Россией международным соглашениям.

Сторонники исключения конфискации имущества из российского законодательства аргументируют свою позицию тем, что конфискация, дескать, есть мера процессуальная, а не вид наказания, и поскольку “специальная конфискация”, а именно о ней идет речь в конвенциях, якобы присутствует в ст. 81 УПК РФ, то никакого нарушения норм международного права в принятом законодателем решении не содержится. Это не соответствует действительности. Норма УПК, о которой идет речь, определяет порядок решения судом вопроса о вещественных доказательствах при вынесении приговора. В п. 4 ч. 2 ст. 81 УПК РФ сказано: “деньги и иные ценности, нажитые преступным путем, по приговору суда подлежат обращению в доход государства”.

Для любого юриста очевидно, что категория “вещественные доказательства” намного уже, нежели “доходы и имущество, нажитые преступным путем”, тем более в случае их преобразования в иное имущество. Следует отметить, что данная норма и прежде присутствовала в уголовно-процессуальном законодательстве, но никто не смешивал ее с конфискацией имущества как видом наказания.

Исключение из Уголовного кодекса такого вида наказания, как конфискация имущества, должно быть в достаточной степени криминологически обосновано, в то время как в пояснительной записке к принятому законопроекту приводится лишь одно основание отмены конфискации имущества – "низкая эффективность" данной меры наказания, что само по себе требует дополнительных разъяснений. Что в данном случае означает “низкая эффективность”? С каких позиций она оценивалась? Если это происходило на основе анализа тенденций корыстной преступности и криминального рецидива, то неэффективными следует признать все существующие виды наказания, в том числе штраф, выступающий в качестве замены конфискации. Редкая же применяемость на практике конфискации свидетельствует не о низкой эффективности, а о том, что субъекты преступлений, к которым должна по закону применяться конфискация, не привлекаются к уголовной ответственности.

Сомнительно, что авторы обсуждаемого законодательного решения рассматривали и такой аспект, как превентивную функцию конфискации. Известно, что для коррупционеров конфискация – самая “нелюбимая” из санкций. Академик В.Н. Кудрявцев справедливо рассуждает по этому поводу: “Чрезмерно решили смягчить ответственность и убрать такую меру, как конфискация, хотя для наиболее крупных расхитителей, для чрезмерно богатых людей она самая страшная. Не знаю, какими соображениями руководствовалась Дума при принятии этих поправок к рассмотрению. Один из доводов в пользу отмены - конфискация затрагивает семью, пострадает не только осужденный, но и члены его семьи - этот довод в принципе правильный, но ведь на бедных людей никто конфискацию налагать не будет. И мы предлагаем сохранить конфискацию лишь в случаях причинения особо крупного ущерба, когда речь идет о миллиардах рублей”.

Мы не разделяем мнение тех юристов, кто полагает, что конфискация является негуманным, жестоким видом наказания. В основном их доводы сводятся к тому, что данное наказание падает на семью осужденного, тем самым карая невиновных. Так, Н.А. Лопашенко пишет: “подобная мера наказания карает не только лицо, совершившее преступление, но и его близких лиц, причем, последних – чаще сильнее, и без вины”. Следует отметить, что аналогичные доводы против полной конфискации высказывались еще в дореволюционном уголовном праве. Противниками полной конфискации были такие ученые, как С.В. Познышев и Н.С. Таганцев. Вместе с тем, они придерживались мнения о необходимости сохранения в уголовном законодательстве специальной конфискации.

Данные соображения, действительно, обоснованы. В то же время, нельзя не отметить, что любое наказание так или иначе негативно отражается на семье виновного. Разве не страдают интересы членов семьи осужденного при лишении свободы или крупном штрафе? Оценка действовавших норм УК РФ о конфискации имущества как негуманных не вполне объективна. Конфискация, по действовавшему ранее уголовному закону, являлась дополнительным видом наказания, устанавливалась только за тяжкие и особо тяжкие преступления, совершенные из корыстных побуждений (то есть, применительно к коррупционным преступлениям, за квалифицированные виды взяточничества), и могла быть назначена судом лишь в случаях, предусмотренных соответствующими статьями Особенной части Кодекса. Отметим, что согласно действовавшему российскому законодательству, определенные в уголовно-исполнительном законодательстве виды имущества, необходимого осужденному или лицам, находящимся на его иждивении, конфискации не подлежали. В рамках ранее действовавшей ст. 52 УК, возможна была не только полная, но и частичная конфискация имущества.

Напомним, что при назначении наказания суд, согласно ч. 3 ст. 60 УК РФ, учитывает влияние назначенного наказания на исправление осужденного и условия жизни его семьи.

Сложно не согласиться с оценкой полной конфискации как чрезмерной меры, не вполне соответствующей принципу гуманизма. Неизвестна полная конфискация и большинству зарубежных уголовных кодексов. Но нельзя не учитывать в связи с этим размах организованной и коррупционной преступности, невиданное обогащение преступных элементов в условиях системного кризиса, наличие благоприятных условий для легализации преступных доходов. Представляется, что полный отказ от данной меры преждевременен, не соответствует криминологической реальности и настроениям в обществе, игнорировать которые законодатель не вправе. Конфискация имущества может и должна служить эффективным средством в борьбе с коррупционной и организованной преступностью.

На наш взгляд, определенные возможности для эффективной специальной конфискации могут быть обеспечены в рамках гражданского иска и других институтов процессуального законодательства. Однако очевидно, что сначала должны быть созданы условия для такой конфискации, в том числе путем законодательных изменений, а лишь затем мог бы рассматриваться вопрос об отмене уголовно-правовой конфискации. В данном же случае в очередной раз “телегу поставили впереди лошади”.

По нашему мнению, исключение из УК РФ вида наказания в виде конфискации имущества является не только грубейшей ошибкой законодателя, но и нарушением международных обязательств Российской Федерации. Эта ошибка должна быть исправлена. В связи с этим считаем необходимым восстановление в УК РФ нормы о конфискации имущества, по крайней мере, в виде специальной конфискации.

На основании вышеизложенного, необходимо кратко суммировать вносимые нами предложения по совершенствованию уголовного законодательства Российской Федерации в связи с принятием и предстоящей ратификацией международных антикоррупционных конвенций.

1. В документах международного права наблюдается равный подход к коррупционным преступлениям в публичном и частном секторах. Данное положение должно быть воспринято и российским законодательством. Учитывая практическую сложность объединения глав 23 и 30 УК РФ, оптимальным решением представляется унификация санкций и оснований ответственности за однотипные коррупционные преступления в данных главах УК. Примечания 2 и 3 к ст. 201 УК РФ должны быть исключены из закона как противоречащие международному праву и принципу равенства, сформулированному в ст. 4 УК.

2. Понятие должностного лица, сформулированное в примечании к ст. 285 УК РФ, нуждается в дополнении. По нашему мнению, учитывающему положения международно-правовых документов, ответственность за должностные преступления должна быть распространена на руководителей государственных унитарных предприятий, предприятий с преобладающей долей государственного капитала (более 50 %), а также на представителей государства в органах управления акционерных обществ открытого типа.

3. Ввиду необходимости учета международно-правовых норм, широко формулирующих объективную сторону коррупционных преступлений, связанных с подкупом, следует дополнить ст. 30 УК РФ указанием на то, что уголовная ответственность наступает также за приготовление к преступлениям, предусмотренным в статьях 204, 290 и 291 Кодекса.

4. УК РФ, на наш взгляд, должен быть дополнен отдельной нормой об ответственности за подкуп должностных лиц иностранных государств, а также должностных лиц международных организаций. Такая норма, до разработки отдельной главы УК о международных преступлениях, могла бы быть помещена в гл. 30 УК.

5. Нуждаются в уточнении нормы российского законодательства о действии уголовного закона в пространстве. По нашему мнению, действие норм, закрепляющих ответственность лиц по УК РФ в соответствии с реальным и универсальным принципами, должно быть распространено на граждан Российской Федерации, а также на лиц без гражданства, постоянно проживающих в Российской Федерации.

6. Конфискация имущества как вид наказания должна быть восстановлена в УК РФ. Такое решение диктуется необходимостью учета положений международных документов в сфере борьбы с преступностью и коррупцией, предусматривающих целый ряд норм о конфискации имущества как виде ответственности за коррупционные преступления (по крайней мере, в виде т.н. “специальной конфискации”).

Следует подчеркнуть, что высказанные выше предложения не носят исчерпывающего характера. Ряд вопросов соотношения международных и российских уголовно-правовых норм предельно сложен и не предполагает быстрых и безупречных решений. Безусловно, работа по имплементации положений международных соглашений в российском уголовном законодательстве должна быть продолжена и после ратификации конвенций и внесения необходимых изменений в УК. Считаем в связи с этим необходимым формирование при Комитете по законодательству Государственной Думы специального консультативного совета с участием ведущих специалистов по международному праву и другим отраслям законодательства, в рамках которого бы обсуждались вопросы по имплементации положений международных соглашений в российском законодательстве, в том числе и в сфере уголовного права, своевременно бы готовились и обсуждались предложения по совершенствованию российского законодательства. Работа такого совета, безусловно, требовала бы эффективного взаимодействия с соответствующими подразделениями Министерства иностранных дел, Министерством юстиции, высшими судебными инстанциями, международными организациями.

Как неоднократно подчеркивалось ранее, имплементация положений международных антикоррупционных документов не должна ограничиваться сферой уголовного законодательства. Принципиально важно приведение в соответствие с международными нормами положений других отраслей российского права. Только в этом случае можно говорить о полномасштабном выполнении международных обязательств по данным соглашениям в правовой сфере. Кроме того, без соответствующего “подкрепления” неэффективным будет и действие соответствующих уголовно-правовых норм. Разработка и научное обоснование соответствующих предложений по совершенствованию российского законодательства “неуголовной” отраслевой принадлежности, направленного на приведение его норм в соответствие с международными антикоррупционными стандартами, должны стать предметом специальных научных исследований, актуальность и необходимость которых не вызывает сомнений.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

По результатам исследования автор пришел к следующим основным выводам:

1. Коррупция – историческое явление, неизменный спутник государства на всех этапах его исторического развития. Коррупция есть явление социальное, присущее обществу и обусловленное его (общества) противоречиями. Коррупция – негативное явление, разрушительно действующее на общество и государство, девальвирующее социальные ценности. Необоснованны, на наш взгляд, воззрения, допускающие “позитивные” функции коррупции.

2. Коррупция как широкое социальное явление представляет собой дисфункцию процессов социального управления, разложение власти на основе девиантного поведения, обусловленного корыстной мотивацией. Как явление правовое, коррупция, на наш взгляд, может пониматься как противоправное использование субъектами власти и управления своего служебного положения вопреки интересам службы в корыстных целях, а также противоправное предоставление таким лицам материальных или иных преимуществ иными лицами за действия (бездействие), совершаемые в их пользу с использованием своего служебного положения. Коррупция понимается нами шире, чем подкуп-продажность государственных служащих. К коррупции относятся корыстные злоупотребления служебными полномочиями в государственном, муниципальном и частном секторах, различные формы подкупа-продажности служащих. В любом юридическом определении коррупции должны быть, на наш взгляд, отражены следующие признаки: социальная сущность (разложение власти), нормативный характер (запрещенность нормами права), корыстная мотивация. В структуру коррупции входят не только коррупционные преступления, но и иные правонарушения (административные, дисциплинарные, гражданско-правовые). Предлагаемый подход к понятию коррупции разделяется большинством международных документов, определяющих понятие коррупции.

4. При формулировании криминологического понятия коррупции следует учитывать постулат российской криминологии об уголовно-правовом характере преступности. Коррупция является формой девиантного поведения, включающего в себя, помимо преступлений, иные правонарушения. Понятие коррупционной преступности (узкое понятие коррупции как вида преступности) будет, безусловно, более узким, специальным, ибо оно может учитывать только те проявления коррупции, которые предусмотрены в уголовном законе.

5. Законодательное определение понятия коррупции принципиально важно и необходимо. В уголовном праве оно поможет осуществить максимальную криминализацию коррупционных деяний, в профилактическом законодательстве – выстроить эффективную систему антикоррупционной политики. Определение коррупции должно быть закреплено в специальном антикоррупционном федеральном законе. Введение данного понятия в УК РФ, по нашему мнению, нецелесообразно. При выработке такого определения необходимо ориентироваться на международно-правовой подход, учитывая международный характер явления коррупции, тенденцию к унификации законодательства и необходимость международного сотрудничества в данной сфере.

6. Коррупция - международное явление. Последствия коррупционных процессов оказывают влияние на общемировое развитие. Коррупционные деяния, криминализация которых предписывается международными конвенциями, относятся к преступлениям международного характера и входят в структуру международной преступности. Особую опасность представляют транснациональные формы коррупции (подкуп иностранных должностных лиц и должностных лиц международных организаций). Это обуславливает необходимость и важность международного антикоррупционного сотрудничества.

7. Процессы глобализации, развитие внешних связей, становление международных политических и экономических институтов дали рождение новым разновидностям коррупции – ее транснациональной и международной формам. К транснациональной коррупции, по нашему мнению, следует относить те коррупционные проявления, которые связаны с присутствием иностранного элемента (субъекта). Ключевым свойством транснациональной коррупции является то, что подкуп должностного лица осуществляется иностранным субъектом (гражданином, организованной группой, должностным лицом иностранного государства или иностранной компании). Данный вид коррупции совершается исключительно путем подкупа-продажности, ибо его транснациональный характер обусловлен субъектным составом. Кратко данный вид коррупции можно определить как подкуп иностранных должностных лиц. Наряду с транснациональной, необходимо, на наш взгляд, выделять международную коррупцию. Последняя характеризуется наличием международного субъекта. К международной коррупции мы относим прежде всего подкуп должностных лиц международных организаций и транснациональных корпораций, а также злоупотребление данными лицами своими полномочиями в личных или групповых интересах. Особая озабоченность мирового сообщества проблемой транснациональной коррупции находит отражение в присутствии в конвенциях норм о международном взяточничестве, а также в принятой ОЭСР в 1997 г. отдельной конвенции о борьбе с транснациональным подкупом.

8. Международное сотрудничество в борьбе с коррупцией - система отношений между государствами в лице их органов, международными правительственными и неправительственными организациями, транснациональными корпорациями и иными организациями в сфере противодействия коррупции, включающую согласованные политику, антикоррупционную стратегию и тактику, выработку международных договоров и соглашений, их имплементацию во внутреннее законодательство государств, правоприменительную, организационно-правовую, информационную и научно-исследовательскую деятельность соответствующих субъектов сотрудничества по предупреждению коррупции, непосредственной борьбе с ней на основе международно-правовых документов и принятых в соответствии с ними положениями национального законодательства.

9. К основным направлениям международного сотрудничества в борьбе с коррупцией относятся:

    • сотрудничество в рамках глобальных и региональных международных организаций. Выработка антикоррупционной международно-правовой базы;
    • сотрудничество в рамках неправительственных организаций;
    • организационное, процессуальное, техническое сотрудничество. Сотрудничество правоохранительных органов;
    • научное сотрудничество.

10. Принятые к настоящему времени международные антикоррупционные документы позволяют говорить о создании солидной нормативной базы для сотрудничества государств в данной сфере и унификации национального законодательства. Важнейшей вехой на пути формирования международного антикоррупционного законодательства следует считать принятие Конвенции ООН против коррупции в 2003 г.

11. Для национального уголовного законодательства рассмотренные в диссертации международные документы имеют принципиальное значение как для криминализации деяний, так и для решения иных вопросов уголовной ответственности за коррупционные преступления.

12. Развитие международного антикоррупционного законодательства обозначает четкую тенденцию к расширению круга деяний, относимых международными документами к числу коррупционных. Разработчики антикоррупционных конвенций не включили в их текст определения коррупции, делая отсылку к перечню криминализированных деяний.

13. Международные документы однозначно включают корыстные служебные злоупотребления в частном секторе в число коррупционных преступлений, требуя их криминализации и установления за их совершение эффективных и суровых санкций.

14. Понятие должностного лица в международных документах, хотя и с отсылкой к положениям национального права, трактуется достаточно широко и включает руководителей предприятий с государственным участием.

15. Нормы международных Конвенций о криминализации коррупционных деяний являются гибкими, то есть позволяют государствам-участникам осторожно и постепенно подходить к имплементации соответствующих конвенционных положений в национальном уголовном праве, таким образом учитывать особенности национального уголовного законодательства.

16. В международных антикоррупционных документах четко выражен акцент на меры по предупреждению коррупции. Признавая важность уголовно-правовых средств борьбы с коррупцией, международные документы ориентируются на широкий спектр профилактических мер, применение которых в совокупности с уголовной репрессией может дать эффективный результат в противодействии коррупции.

17. Участие Российской Федерации в формирующейся глобальной антикоррупционной политике требует незамедлительной ратификации подписанных Российской Федерацией Конвенции Совета Европы об уголовной ответственности за коррупцию и Конвенции ООН против коррупции. Ратификация должна сопровождаться внесением соответствующих изменений в российское уголовное законодательство. В ходе имплементации международных документов должны учитываться особенности российской правовой системы, отечественные правовые традиции. Приоритетом данной работы должна стать не автоматическая инкорпорация международных норм во внутреннее законодательство, а отражение в законодательстве концептуальных положений международных документов, их принципов, реализация их основных целей: эффективного противодействия коррупции, включая ее транснациональные формы уголовно-правовыми средствами, и создания условий для эффективного международного сотрудничества в борьбе с коррупционной преступностью.

18. Российское уголовное законодательство об ответственности за коррупционные преступления, при сохраняющихся расхождениях, в своих концептуальных положениях, соответствует международным антикоррупционным документам. Вместе с тем имеющиеся противоречия требуют внесения ряда изменений в УК РФ

19. В документах международного права наблюдается равный подход к коррупционным преступлениям в публичном и частном секторах. Данное положение должно быть воспринято и российским законодательством. Учитывая практическую сложность объединения глав 23 и 30 УК РФ, оптимальным решением представляется унификация санкций и оснований ответственности за однотипные коррупционные преступления в данных главах УК. Примечания 2 и 3 к ст. 201 УК РФ должны быть исключены из закона как противоречащие международному праву и принципу равенства, сформулированному в ст. 4 УК.

20. Понятие должностного лица, сформулированное в примечании к ст. 285 УК РФ, нуждается в дополнении. Ответственность за должностные преступления должна быть распространена на руководителей государственных унитарных предприятий, предприятий с преобладающей долей государственного капитала (более 50 %), а также на представителей государства в органах управления акционерных обществ открытого типа.

21. Ввиду необходимости учета международно-правовых норм, широко формулирующих объективную сторону коррупционных преступлений, связанных с подкупом, следует дополнить ст. 30 УК РФ указанием на то, что уголовная ответственность наступает также за приготовление к преступлениям, предусмотренным в статьях 204, 290 и 291 Кодекса.

22. УК РФ, на наш взгляд, должен быть дополнен отдельной нормой об ответственности за подкуп должностных лиц иностранных государств, а также должностных лиц международных организаций. Такая норма, до разработки отдельной главы УК о международных преступлениях, могла бы быть помещена в гл. 30 УК и сформулирована следующим образом:

Статья 291.1. Подкуп должностных лиц иностранных государств или должностных лиц международных организаций.

1. Незаконная передача должностному лицу иностранного государства или должностному лицу международной организации денег, ценных бумаг, иного имущества, а также оказание ему услуг имущественного характера за совершение действий (бездействия) в интересах дающего в связи с занимаемым этим лицом служебным положением.

наказывается...

2. Те же деяния, совершенные группой лиц по предварительному сговору или организованной группой.

наказываются...

3. Незаконное получение должностным лицом иностранного государства или должностным лицом международной организации денег, ценных бумаг, иного имущества, а также незаконное пользование услугами имущественного характера за совершение действий (бездействия) в интересах дающего в связи с заниманием этим лицом служебного положением.

наказывается...

4. Деяния, совершенные частью третьей настоящей статьи, если они:

а) совершены группой лиц по предварительному сговору или организованной группой

б) сопряжены с вымогательством

наказываются...

Примечания:

  1. Должностными лицами иностранного государства в настоящей статье признаются лица, осуществляющие функции представителя власти или выполняющие организационно-распорядительные, административные функции в государственных органах и органах местного самоуправления, государственных учреждениях и предприятиях и вооруженных силах иностранного государства, признаваемые должностными лицами в соответствии с законодательством этого иностранного государства.
  2. Должностными лицами международной организации в настоящей статье признаются служащие международных правительственных организаций, образованных в соответствии с международными договорами Российской федерации и выполняющие в соответствии с документами международной организации организационно-распорядительные или административно-хозяйственные функции.
  3. Лицо, совершившее деяние, предусмотренные частями первой и второй настоящей статьи, освобождается от уголовной ответственности, если в отношении его имело место вымогательство или если это лицо добровольно сообщило о подкупе органу, имеющему право возбудить уголовное дело.

23. Нуждаются в уточнении нормы российского законодательства о действии уголовного закона в пространстве. Действие норм, закрепляющих ответственность лиц по УК РФ в соответствии с реальным и универсальным принципами, должно быть распространено на граждан Российской Федерации, а также на лиц без гражданства, постоянно проживающих в Российской Федерации.

24. Конфискация имущества как вид наказания должна быть восстановлена в УК РФ. Такое решение диктуется необходимостью учета положений международных документов в сфере борьбы с преступностью и коррупцией, предусматривающих целый ряд норм о конфискации имущества как виде ответственности за коррупционные преступления (по крайней мере, в виде т.н. “специальной конфискации”).

25. В свете положений международных антикоррупционных документов не усматривается необходимости в установлении в УК РФ института уголовной ответственности юридических лиц за соответствующие преступления.

26. Имплементация положений международных антикоррупционных документов не должна ограничиваться сферой уголовного законодательства. Принципиально важно приведение в соответствие с международными нормами положений других отраслей российского права. Только в этом случае можно говорить о полномасштабном выполнении международных обязательств по данным соглашениям в правовой сфере.

Выводы и предложения, сделанные в настоящем исследовании не претендуют на исчерпывающий и окончательный характер. Ряд поднятых в работе проблем требует дальнейших углубленных научных исследований. Так, актуальны разработка и научное обоснование предложений по совершенствованию российского законодательства “неуголовной” отраслевой принадлежности, направленного на приведение его норм в соответствие с международными антикоррупционными стандартами. Нуждаются в дальнейшем исследовании процессуальные, технические и организационные аспекты международного сотрудничества в борьбе с коррупцией.

В заключение отметим: трудностей на пути глобальной антикоррупционной политики множество, и далеко не все из них находятся в правовой плоскости. Слишком велика еще экономическая, социальная и культурная пропасть между различными государствами. Однако, одержать победу над коррупцией или, по крайней мере снизить масштаб данной глобальной угрозы, в современном мире возможно только совместными усилиями. И от того, насколько скоро это будет осознано в различных уголках нашей планеты, зависит успех общего дела. Древняя латинская мудрость гласит: Quod omnis tangit, ab omnibus debet suppotary (то, что касается всех, должно всеми поддерживаться).

 

БИБЛИОГРАФИЯ

  1. Нормативные акты, проекты законов, документы международных организаций

    1. Конвенция ООН против коррупции. // Документы ООН. A/58/422.
    2. Конвенция ООН против транснациональной организованной преступности // Документы ООН. A/RES/55/25.
    3. Декларация ООН о борьбе с коррупцией и взяточничеством в международных коммерческих операциях. // Документы ООН. A/RES/51/191.
    4. Международный кодекс поведения должностных лиц // Чистые руки. 1999. №2.
    5. Резолюция Генеральной Ассамблеи ООН “Борьба с коррупцией” // Чистые руки. 1999. №2.
    6. Резолюция Генеральной Ассамблеи ООН о разработке Конвенции против коррупции // Документы ООН. A/RES/55/61.
    7. Европейская Конвенция об отмывании, выявлении, изъятии и конфискации доходов от преступной деятельности // Российская газета. 2001. 31 мая.
    8. Конвенция о гражданско-правовой ответственности за коррупцию (Серия европейских договоров №174) // Жданов Ю.Н., Лаговская Е.Н. Европейское уголовное право. Перспективы развития. М., 2001.
    9. Конвенция об уголовной ответственности за коррупцию (Серия европейских договоров №173) // Жданов Ю.Н., Лаговская Е.Н. Европейское уголовное право. Перспективы развития. М., 2001.
    10. Конвенция Организации Экономического Сотрудничества и Развития по борьбе с подкупом иностранных должностных лиц при заключении международных коммерческих сделок // Развитие частного сектора. Приложение №2. 1998.
    11. Пересмотренные рекомендации Совета по мерам борьбы со взяточничеством в международных коммерческих операциях // Развитие частного сектора. Приложение №2. 1998.
    12. Договор между РФ и Республикой Беларусь "О создании союзного государства” от 08.12.1999 г. // СЗ РФ. 14. 02. 2000. №7. Ст. 786.
    13. Конституция Российской Федерации // Российская газета. 2003. 25 декабря.
    14. Гражданский кодекс Российской Федерации. Часть вторая // СЗ РФ. 29. 01. 1996. №5. Ст. 410.
    15. Гражданский кодекс Российской Федерации. Часть первая // СЗ РФ. 05. 12. 1994. №32. Ст. 3301.
    16. Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации // СЗ РФ. 24.12. 2001, № 52 (1 ч.), Ст. 4921 (в ред. Федерального закона от 08.12.2003 г. № 161-ФЗ)
    17. Уголовный кодекс Российской Федерации // СЗ РФ. 17.06. 1996. № 25. Ст. 2954. (в ред. Федеральных законов от 08.12. 2003 г. №162-ФЗ и №169-ФЗ).
    18. Федеральный закон от 15. 07. 1995 г. № 101-ФЗ “О международных договорах Российской Федерации” // СЗ РФ. 1995. №29. Ст. 2757.
    19. Указ Президента РФ от 24. 11. 2003 г. №1384 “О совете при президенте РФ по борьбе с коррупцией” // Российская газета. 2003. 26 ноября.
    20. Указ Президента РФ от 10. 06. 1994 г. № 1200 “О некоторых мерах по обеспечению государственного управления экономикой” // СЗ РФ. 1994. №7. Ст. 700.
    21. Указ Президента РФ от 10. 01. 2000 г. N 24 “О концепции национальной безопасности Российской Федерации” // Российская газета. 2002. 15 августа.
    22. Указ Президента РФ от 12. 08. 2002 г. N 885 “Об утверждении общих принципов служебного поведения государственных служащих” // Российская газета. 2002. 15 августа.
    23. Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 10. 02 2000 г. №6 “О судебной практике по делам о взяточничестве и коммерческом подкупе” // Российская газета. 2000. 23 февраля.
    24. Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 10. 10. 2003 г. №5 “О применении судами общей юрисдикции общепризнанных принципов и норм международного права и международных договоров Российской Федерации” // Бюллетень Верховного Суда РФ. 2003. №12.
    25. Проект федерального закона “О противодействии коррупции” // http://www.legislature.ru/monitor/korruptsiya/148067.html
    26. Проект федерального закона “Основы законодательства об антикоррупционной политике”// http:// www.legislature.ru/monitor/korruptsiya/216592-3.html
      1. Диссертации, авторефераты, монографии, сборники, материалы конференций, учебники, пособия

    1. Адамс О.Ю. Борьба с коррупцией в КНР на этапе реформ (1978-2000 г.). Дисс. …канд. полит. наук. М., 2001.
    2. Антикоррупционная политика (Anti-corruption policy): Материалы для парламентских слушаний в Гос. Думе Федер. Собр. РФ (21 дек. 2001 г.) / Науч. ред. Максимов С.В. М., 2001.
    3. Астанин В.В. Коррупция и борьба с ней в России второй половины XVI-XX вв. (криминологическое исследование). Дисс. …канд. юрид. наук. М., 2001.
    4. Ахметшин Х.М, Ахметшин Н.Х., Петухов А.А. Современное уголовное законодательство КНР. М., 2000.
    5. Байболов К., Сыдыкова Л., Сыдыков А. Коррупция. Взяточничество. Ответственность. (вопросы теории и практики). Бишкек, 1999.
    6. Бакатин Д.В., Ковалева Т.К. Закон США о коррупционной деятельности за рубежом. Некоторые вопросы применения и толкования. М., 2001.
    7. Баранов В.М. Теневое право. Н. Новгород, 2002.
    8. Бартошек М. Римское право. Понятие, термины, определения. М., 1989.
    9. Богданов И.Я. Калинин А.П. Коррупция в России: Социально- экономические и правовые аспекты. М., 2001.
    10. Венская Конвенция о праве международных договоров: Комментарии. М., 1997.
    11. Волженкин Б.В. Коррупция. СПб, 1998.
    12. Волженкин Б.В. Корыстные злоупотребления по службе (хищения, взяточничество, злоупотребление служебным положением): уголовно-правовая характеристика и проблемы квалификации: Дисс. …д-ра юрид наук в форме научного доклада. М., 1991.
    13. Волженкин Б.В. Служебные преступления. М., 2000.
    14. Гавердовский А.С. Имплементация норм международного права. Киев, 1980.
    15. Гевелинг Л.В. Клептократия. Социально-политическое измерение коррупции и негативной экономики. Борьба африканского государства с деструктивными формами организации власти. М., 2001.
    16. Гегель Г.В.Ф. Философия права. М., 1990.
    17. Гоббс Т. Левиафан или материя, форма и власть государства церковного и гражданского. М., 1936.
    18. Годунов И.В. Организованная преступность - знамение века или чума современности? М., 2002.
    19. Гордейчик С.А. Преступления управленческого персонала коммерческих и иных организаций / Под ред. проф. Р.Р. Галиакбарова. Волгоград, 2000.
    20. Григорьев В.Н. Понятие должностного лица в уголовном праве. Автореферат дисс. …канд. юрид. наук. Екатеринбург, 2001.
    21. Дементьев А.С. Проблемы борьбы с экономической преступностью и коррупцией: Автореф. дисс. ... канд. юрид. наук. Н.Новгород, 1997.
    22. Десятый Конгресс ООН по предупреждению преступности и обращению с правонарушителями. Сборник документов. М., 2001.
    23. Дюркгейм Э. Норма и патология // Социология преступности. М., 1966.
    24. Егорова Н.А. Уголовно-правовые формы борьбы с коррупцией в новых экономических условиях: Автореф. дисс. ... канд. юрид. наук. Саратов, 1996.
    25. Жданов Ю.Н., Лаговская Е.С. Европейское уголовное право. Перспективы развития. М., 2001.
    26. Иногамова-Хегай Л.В. Международное уголовное право. М., 2003.
    27. Италия - операция "Чистые руки" / Пер. с ит. / Сост. Вайпан В.А.; Отв. ред. Росси С. (Сер.: Будущее - без коррупции; Вып. 3). М.,1999.
    28. Кабанов П.А. Борьба со взяточничеством и иными формами коррупции в условиях реформирования государственного аппарата и перехода к рынку. Дисс. …канд. юрид. наук. Нижний Новгород, 1994.
    29. Карпец И.И. Преступность: иллюзии и реальность. М., 1992.
    30. Катаев Н.А.; Сердюк Л.В. Коррупция (уголовно-правовые и криминологические аспекты). Уфа, 1995.
    31. Кибальник А. Г. Влияние международного уголовного права на российское уголовное право: Автореф. дисс. …д-ра юрид. наук. М., 2003.
    32. Кирпичников А.И. Взятка и коррупция в России. СПб., 1997.
    33. Клюковская И.Н. Современное состояние коррупции в России и проблемы ее предупреждения. Ставрополь, 2001.
    34. Клямкин И., Тимофеев Л. Теневой образ жизни. Социологический автопортрет постсоветского общества. М., 2000.
    35. Козлов А.П. Учение о стадиях преступления. СПб., 2003.
    36. Константинов Ю. А., Ильинский А. И. Финансовый кризис: причины и преодоление М., 1999.
    37. Коняхин В.П. Теоретические основы построения общей части российского уголовного права. СПб., 2002.
    38. Коррупция и борьба с ней / Российская криминологическая ассоциация и др.; Редкол.: Астанин В.В. и др. М., 2000.
    39. Корчагин А. Г., Иванов А.М. Сравнительное исследование коррупционных и служебных преступлений. Владивосток, 2001.
    40. Кочетов Э. Г. Геоэкономика. Учебник. М., 1999.
    41. Криминология – XX век / Под ред. В.Н. Бурлакова, В.П. Сальникова. СПб., 2000.
    42. Криминология. Учебник для вузов / Под общ. ред. А. И. Долговой. М., 2002.
    43. Криминология: Учебник / Под ред. В.Н. Кудрявцева, В.Е. Эминова. М, 2000.
    44. Крылова Н.Е. Основные черты нового уголовного кодекса Франции. М., 1996.
    45. Кудрявцев В.Н., Лунеев В.В., Наумов А.В. Организованная преступность и коррупция в России (1997-1999) М., 2000.
    46. Кузнецова Н.Ф. Ответственность за приготовление к преступлению и покушение на преступление по советскому уголовному праву / Избранные труды. СПб, 2003.
    47. Кузнецова Н.Ф. Преступление и преступность. М., 1969.
    48. Курс уголовного права. В пяти томах / Под ред. Н.Ф. Кузнецовой, И.М. Тяжковой, Г.Н. Борзенкова, В.С. Комиссарова. М., 2002.
    49. Лукашук И. И. Глобализация, Государство, право, XXI век. М., 2000.
    50. Лукашук И. И., Наумов А.В. Международное уголовное право. М., 1999.
    51. Лунеев В.В. Преступность ХХ века. М., 1997.
    52. Макиавелли Н. Избранные Сочинения. М., 1982.
    53. Максимов С.В. Коррупция. Закон. Ответственность. М., 2000.
    54. Материалы конференции "Россия и мировой опыт противодействия коррупции" (Москва, 23 - 24 июня1999 г.) / Оргкомитет: Макаров Д.И. (председатель) и др. М., 2000.
    55. Материалы конференции “Россия и мировой опыт противодействия коррупции. М., 2000.
    56. Международное уголовное право / Под ред. акад. В.Н. Кудрявцева. М., 1999.
    57. Международный финансовый кризис: новый этап глобального экономического развития? М., 1999.
    58. Мизерий А.И. Уголовно-правовые и криминологический аспекты борьбы с коррупцией в органах власти. Дисс. …канд. юрид. наук. Нижний Новгород, 2000.
    59. Мишин Г.К. Коррупция: понятие, сущность, меры ограничения. М., 1991.
    60. Незнамова З.А. Коллизии в уголовном праве. Екатеринбург, 1994.
    61. Никифоров А.С. Юридическое лицо как субъект преступления и уголовной ответственности. М., 2002.
    62. Овчинский В.С. XXI век против мафии. Криминальная глобализация и Конвенция ООН против транснациональной организованной преступности. М., 2001.
    63. Овчинский В.С. Стратегия борьбы с мафией. М., 1993.
    64. Организованная преступность / Под ред. А.И. Долговой, С.В. Дьякова. М., 1989.
    65. Основы борьбы с организованной преступностью / Под ред. В.С. Овчинского, В.Е. Эминова, Н.П. Яблокова. М., 1996.
    66. Основы противодействия коррупции (системы общегосударственной этики поведения) / Науч. ред. С.В. Максимов и др. М., 2000.
    67. Остроумов С.С. Капитализм и преступность. М.,1979.
    68. Ответственность за должностные преступления в зарубежных странах. М., 1994.
    69. Панов В.П. Международное уголовное право. М., 1997.
    70. Пекарев В.Я. Правовые аспекты борьбы с коррупцией на национальном и международном уровнях. М., 2001.
    71. Пимонов, В. А. Конфискация имущества как вид наказания по уголовному праву. Автореф. дисс. …канд. юрид. наук. М., 2002.
    72. Познышев С.В. Основные начала уголовного права. Общая часть уголовного права. М., 1912.
    73. Преступность и власть / Российская криминологическая ассоциация и др.; Редкол.: Долгова А.И. и др. М., 2000.
    74. Профессиональная преступность: прошлое и современность. М., 1990.
    75. Российское государство и углубление реформ в контексте глобализации мировых процессов, внешних и внутренних угроз безопасности России, борьбы с организованной преступностью и коррупцией: Материалы Всероссийской. научно-практической конференции (18-20 апр. 2001 г.) / Моск. ин-т МВД России. Совет. по внеш. и оборон. политике. Совр. гуманит. ин-т; Редкол.: Попов В.И.(пред.) и др. Калуга, 2001
    76. Российское уголовное право. Особенная часть / Под ред. В.Н. Кудрявцева и А.В. Наумова. М., 2000.
    77. Роуз-Аккерман С. Коррупция и государство. Причины, следствия, реформы. М., 2003.
    78. Сайгитов У.Т. Коррупция как фактор организованной преступности в сфере экономики (криминологический анализ). Дисс. …канд. юрид. наук. Махачкала, 1998.
    79. Системы общегосударственной этики поведения. Пособие Транспаренси Интернешнл / Под ред. Джереми Поупа. М., 1999.
    80. Современные проблемы борьбы с транснациональной преступностью. Краснодар, 2000.
    81. Соловьев К.С. Уголовно-правовые и криминологические меры борьбы с коррупцией. Дисс. …канд. юрид. наук. М., 2001.
    82. Социология коррупции. Материалы научно-практической конференции. М., 2003.
    83. Таганцев Н.С. Русское уголовное право. В 2-х томах. Тула, 2001.
    84. Тимофеев Л.М. Институциональная коррупция: Очерки теории М., 2000.
    85. Уголовная юстиция: проблемы международного сотрудничества. М., 1994.
    86. Уголовное право России. Общая часть / Под ред. А.И. Рарога. М., 1998.
    87. Уголовное право России. Т.1.: Общая часть / Отв. ред. А.Н. Игнатов, Ю.А. Красиков. М., 2000.
    88. Уголовное право Российской Федерации. Общая часть / Под ред. Р.Р. Галиакбарова. Саратов, 1997.
    89. Уголовное право. Общая часть / Под ред. Н.И. Ветрова и Ю.И. Ляпунова. М., 1997.
    90. Уголовное право: Часть Общая. Часть Особенная / Под общ. ред. Л.Д. Гаухмана, А.М. Колодкина, С.В. Максимова. М., 1999.
    91. Уголовный кодекс Швейцарии. / Науч. ред. и пер. А. В. Серебренниковой. СПб, 2002.
    92. Цепелев В.Ф. Международное сотрудничество в борьбе с преступностью: уголовно-правовые, криминологические и организационно-правовые аспекты. М., 2001.
    93. Цепелев В.Ф. Уголовно-правовые, криминологические и организационные аспекты международного сотрудничества в борьбе в преступностью. Автореф. дисс. д-ра. юрид. наук. М., 2002.
    94. Шутов К.Н. Конфискация имущества в российском уголовном и уголовно-исполнительном законодательстве. Автореф. дисс. …канд. юрид. наук. Томск, 2000.
    95. Bribery and corruption in the OSCE region. Hearing before the Commission on security and cooperation in Europe, 106th Congr., 1st sess.; July 21, 1999. Washington, D.C.,2000.
    96. Corruption and economic performance: some hypotheses: IMF survey. Washington, D.C., 1995.
    97. Does corruption affect income inequality and poverty? IMF working paper. Washington, D.C., 1998.
    98. Mauro P. Why Worry about Corruption? Washington, D.C.. 1997
    99. Political corruption. – A handbook. Edited by A.J. Heidenmeier, V.T. LeVine. New Brunswick, N.J. , Oxford., 1989.
    100. Tanzi, V. Corruption around the world : Causes, consequences, scope, and cures. IMF working paper. Washington, D.C., 1998.

 

 

III. Статьи в правовой периодике, сборниках научных работ.

    1. “Transperency International” - Международная Гласность. Пресс-релиз // Чистые руки. 1999. №1.
    2. “Нормальная преступность”, или остерегайтесь мифов // Литературная газета. 1997. 15 октября.
    3. Аннан К. Мировое сообщество эры интернационализма // Независимая газета. 1999. 31 декабря.
    4. Антонян Ю.М. Типология коррупции и коррупционного поведения // Социология коррупции. Материалы научно-практической конференции. М., 2003.
    5. Ашавский Б. Международный кодекс поведения государственных должностных лиц // Чистые руки. 1999. №2.
    6. Ашавский Б. Организация Объединенных Наций против коррупции // Чистые руки. 1999. №1. С. 88
    7. Бакунин М.А. Коррупция. - О Макиавелли. - Развитие государственности / Предисл. Пирумовой Н.М // Вопросы философии. 1990. № 12.
    8. Батушенко А. Годовой баланс мировой коррупции // Эксперт. 1997. №48.
    9. Бирюков П.Н. Проблемы взаимодействия уголовных норм // Московский журнал международного права. 1998. № 2.
    10. Борзенков Г.Н. Уголовно-правовые меры борьбы с коррупцией // Вестник Московского университета. Серия 11. Право. 1993. №1.
    11. Ванцев В.А. Проблема легального определения понятия коррупции // Коррупция в России. Информационные и аналитические материалы. Вып. 3. М., 2001.
    12. Влассис Д. Разработка проекта конвенции Организации Объединенных Наций против коррупции // Форум по проблемам преступности и безопасности общества. Т.2. №1. ООН, Нью-Йорк. 2002.
    13. Волженкин Б.В. Действие закона в пространстве и проблемы борьбы с организованной преступностью // Современные проблемы борьбы с транснациональной преступностью. Краснодар, 2000.
    14. Волженкин Б.В. Коррупция в России. Выступление на “круглом столе” в Американском университете (г. Вашингтон, США, 25 ноября 2002 г.) // http://www.jurfak.spb.ru/centers/traCCC/v_korr_russia.htm
    15. Волженкин Б.В. Коррупция как социальное явление. // Чистые руки. 1999. №1
    16. Волобуев А.Н. Что такое организованная преступность // Социалистическая законность. 1988. № 9.
    17. Вульфенсон Дж. Д. Базовая стратегия борьбы с коррупцией // Экономические перспективы. Электронный журнал Информационного агентства США. Том 3. №5. 1998, ноябрь // http://sia.gov/itps/1198/ijpe1198.htm
    18. Гаухман Л. Коррупция и коррупционное преступление // Законность. 2000. № 6.
    19. Гаухман Л.Д. Законодательное обеспечение борьбы с коррупцией // Журнал российского права. 2000. № 12.
    20. Георгий Сатаров: Если коррупцию убрать, страна рухнет. // http://www.polit.ru/docs/620694.html
    21. Гилинский Я. Коррупция, теория, российская реальность, социальный контроль. // http://narcom.ru/ideas/socio/84.html
    22. Голик Ю.В. Коррупция в России: норма жизни или патология? // Коррупция: политические, экономические, организационные и правовые проблемы. / Под ред. В.В. Лунеева. М., 2001.
    23. Делла Порта Д. Действующие лица в коррупции: политические бизнесмены в Италии // Международный журнал социальных наук. 1997. №16.
    24. Егорова Н. Уголовная ответственность юридических лиц за коррупционные преступления // Уголовное право. 2003. № 2. .
    25. Желанова С.А., Чинчиков А.А. Коррупция: историографический анализ проблемы // Вестник Саратовской государственной академии права. 1995. № 4.
    26. Жилина И.Ю. Феномен коррупции: общие подходы к изучению // Экономические и социальные проблемы России. 1998. № 2.
    27. Законы Италии о борьбе с мафией // Организованная преступность, терроризм и коррупция: Криминологический ежеквартальный альманах –Вып. 1, 2003.
    28. Зацепин М.Н. Предпринимательство и организованная преступность // Следователь: Теория и практика деятельности (Екатеринбург). 1995. № 4.
    29. Ильин О.С. Хроника прохождения законопроекта “О борьбе с коррупцией”. // Коррупция и борьба с ней. М., 2000.
    30. Иногамова-Хегай Л.В. Действие уголовного закона в пространстве // Уголовное право в XXI веке. М., 2002.
    31. Исследование об уровне коррупции в различных странах // Борьба с преступностью за рубежом (по материалам зарубежной печати). Ежемесячный информационный бюллетень ВИНИТИ. 2001. №9
    32. Кабанов П.А. Понятие и криминологическая характеристика политической коррупции // Следователь. 1998. № 8.
    33. Карагодин Н. Мировой опыт борьбы с коррупцией // Экономика и жизнь. 1993. №2
    34. Козлов Ю.Г. Коррупция: криминологические и социально-политические аспекты. // Право. 1998. №1.
    35. Комиссаров В.С. К вопросу о понятии транснациональных преступлений / Современные проблемы борьбы с транснациональной преступностью. Краснодар, 2000.
    36. Комиссаров В.С. Уголовно-правовые аспекты борьбы с коррупцией. // Вестник Московского университета. Серия 11. Право. 1993. №1.
    37. Коняхин В.П. Международный договор как источник российского уголовного права // Уголовное право в XXI веке. М., 2002.
    38. Королева М.В. Проблемы коррупции в разных государственных органах // Коррупция и борьба с ней. М., 2000.
    39. Кругликов Л.Л. Источники и составные части российского законодательства Российской Федерации // Проблемы теории уголовного права. Избранные статьи (1982-1999 гг.). Ярославль, 1999.
    40. Круглый стол" по проблемам противостояния коррупции в России / Публ. подгот. Кузнецова Н.Ф. // Вестник Московского университета. Серия 11. Право.1999. № 4.
    41. Крылова Н.Е. Ответственность за должностные злоупотребления во Франции // Вестник Московского университета. Серия 11. Право. 1998. №1.
    42. Кузнецова Н.Ф. Борьба с коррупцией в странах СНГ / Коррупция: политические, экономические, организационные и правовые проблемы. / Под ред. В.В. Лунеева. М., 2001.
    43. Кузнецова Н.Ф. Коррупция в системе уголовных преступлений. // Вестник Московского университета. Серия 11. Право, 1993. №1.
    44. Кузнецова Н.Ф. Новый уголовный кодекс республики Беларусь. // Вестник Московского университета. Серия 11. “Право”. 2000. №3.
    45. Кузнецова Н.Ф. Семь лет Уголовному кодексу Российской Федерации // Вестник Московского Университета. Серия 11. Право. 2003. №1.
    46. Кузнецова Н.Ф. Транснациональная преступность: понятие и вопросы имплементации // Современные проблемы борьбы с транснациональной преступностью. Краснодар, 2000.
    47. Левин М., Сатаров Г. Явление коррупции в России. Победить это зло сложно, но бороться с ним можно // Независимая газета. 1997. 2 октября.
    48. Левин М.И., Цирик М.Л. Математические модели коррупции // Экономика и математические методы. 1998, Т. 34. Вып. 3. С. 40-62.
    49. Лесниевски-Костарева Т.А. Концепция развития уголовного законодательства // Концепция развития российского законодательства. М., 1999.
    50. Лопатин В.Н. Совеременное состояние и перспективы антикоррупционного законотворчества в России / Материалы научно-практической конференции “Социология коррупции”. М., 2003.
    51. Лопашенко Н.А. Противодействие российской коррупции: обоснованность и достаточность уголовно-правовых мер // http://sartraccc.sgap.ru./Pub/lopashenko(18-03).htm
    52. Лукашук И. И. Международно-правовые формы борьбы с коррупцией // Коррупция: политические, экономические, организационные и правовые проблемы. / Под ред. В.В. Лунеева. М., 2001.
    53. Лунеев В.В. Коррупция, учтенная и фактическая. // Государство и право. 1996. №8
    54. Лунеев В.В. Опыт борьбы с организованной и коррупционной престпностью в Италии // Организованная преступность, терроризм и коррупция: Криминологический ежеквартальный альманах –Вып. 1, 2003.
    55. Максимов В.К. Понятие коррупции в международном и российском праве // Право и безопасность. 2002. №2-3.
    56. Максимов С. Когда Россия ратифицирует Конвенцию Совета Европы “Об уголовной ответственности за коррупцию”? // Чистые руки. 1999. №3.
    57. Максимов С.В. Коррупционная преступность в России: правовая оценка, источники развития, меры борьбы. // Проблемы борьбы с коррупцией. М., 1999.
    58. Мартыненко Г.К. Этимология коррупции, история законодательного закрепления борьбы с ней // Северо-кавказский юридический вестник. 2000. № 3.
    59. Мени И. Коррупция на рубеже веков: эволюция, кризис и сдвиг в ценностных представлениях // Международный журнал социальных наук. 1997. №16.
    60. Мировые СМИ о коррупции // Коррупция в России. Информационные и аналитические материалы. Вып. 1. М., 2001.
    61. Мишин Г. Необходим закон о борьбе с коррупцией в высших эшелонах власти // Уголовное право. 2002. № 2.
    62. Мишин Г.К. О теоретической разработке проблемы коррупции // Коррупция: политические, экономические, организационные и правовые проблемы. / Под ред. В.В. Лунеева. М., 2001.
    63. Мысловский Е. Истина и справедливость // Чистые руки. 2000. №4. с. 65-71.
    64. Наумов А.В. Ответственность за коррупционные преступления по законодательству европейских стран // Коррупция: политические, экономические, организационные и правовые проблемы. / Под ред. В.В. Лунеева. М., 2001.
    65. Никифоров А. Самая древнейшая профессия: коррупция или проституция // Чистые руки. 2000. №4.
    66. Номоконов В.А. О стратегии борьбы с коррупцией в России // Коррупция: политические, экономические, организационные и правовые проблемы. / Под ред. В.В. Лунеева. М., 2001.
    67. О проблеме международной коррупции // Борьба с преступностью за рубежом (по материалам зарубежной печати). Ежемесячный информационный бюллетень ВИНИТИ. 2001. №8
    68. Политическая коррупция в России (материалы круглого стола) // Государство и право. 2003. №3.
    69. Почему Президент отклонил закон, принятый Федеральным Собранием? // Чистые руки. 1999. №2.
    70. Проблемы борьбы с отмыванием денежных средств или иного имущества, приобретенного незаконным путем (материалы “круглого стола”) // Государство и право. 2000. №2.
    71. Прозументов Л.М. Уголовное право и "коррупция" // Вестник Томского государственного педагогического университета. Сер.: Гуманит. науки (Правоведение). 2000. Вып 1.
    72. Пять снарядов вице-президента Гора Выступление вице-президента США А. Гора на Первом всемирном форуме по борьбе с коррупцией // Чистые руки. 1999. №3.
    73. Репецкая А.Л. Транснациональная коррупция / Организованная преступность и коррупция. Исследования, Обзоры, Информация. Екатеринбург. 2000. №1.
    74. Сатаров Г.А. Некоторые задачи и проблемы социологии коррупции // Социология коррупции. Материалы научно-практической конференции. М., 2003.
    75. Тимергалиева О.Н. Антикоррупционное законодательство России.// Право и политика. 2000. №1.
    76. Устинов В.С. К вопросу о концепции причин преступного поведения // Криминология: Вчера, Сегодня, Завтра. Труды Санкт-Петербургского криминологического клуба. 2002. № 2 (3).
    77. Феоктистов М.В. Теоретические и практические проблемы взяточничества и коммерческого подкупа // Современные проблемы борьбы с транснациональной преступностью. Краснодар, 2000.
    78. Фогль Ф. Обуздание коррупции: успехи в борьбе с взяткодателями / Экономические перспективы. Электронный журнал Информационного агентства США. Том 3. №5. 1998, ноябрь. http://sia.gov/itps/1198/ijpe1198.htm
    79. Швец Е.В. Некоторые аспекты международно-правового сотрудничества государств- членов Совета Европы в области борьбы с коррупцией // Журнал российского права 2000. № 7.
    80. Шелли Л. Коррупция и организованная преступность. / Коррупция: политические, экономические, организационные и правовые проблемы. / Под ред. В.В. Лунеева. М., 2001.
    81. Шихата И. Взятка как рента за монопольное положение чиновников // Чистые руки. 1999. №1.
    82. Шихата И. Всемирный банк против коррупции // Чистые руки. 1999. №3.
    83. Friedrich Carl J. Corruption Concepts in Historical Perspective / Political corruption. – A handbook. Edited by A.J. Heidenmeier, V.T. LeVine. New Brunswick, N.J. , Oxford., 1989.
    84. Nye J. Corruption and Political Development: a cost-benefit analysis // American Political Science. 1967. №2 (61).
    85. United Nations action against corruption and bribery. September 1997. // http://transparency.ca/Readings/ti-b13.htm