Hotline


Государство без права.

 Версия для печати

 

Развалом конституционализма Россия обязана постепенной, но неуклонной деградации судебной системы. Единственной альтернативой государственному произволу может стать контроль над правосудием со стороны всего общества, то есть суд присяжных в широком смысле этого слова.

 

В пятницу я, обозреватель «Новой газеты» Леонид Никитинский, получил приглашение из Администрации президента на встречу с Владимиром Путиным Совета при Президенте РФ по развитию гражданского общества и правам человека, куда я назначен по предложению Союза журналистов России. В связи с этим мы считаем правильным, чтобы читатели «Новой газеты», перед которыми я несу ответственность более десяти лет, тоже узнали, что я хочу (если получу слово) сказать президенту о развале конституционализма в России, о деградации отношений между гражданским обществом и судом.

«Правосудие – слишком серьезная вещь, чтобы доверять его только юристам»

(автор афоризма судья в опале и в отставке С.А. Пашин, отныне тоже член Совета при Президенте РФ по развитию гражданского общества). Предложения на эту тему, которые я собираюсь сообщить Владимиру Путину, будут сформулированы в конце заметки, но сначала – краткий исторический обзор.

* * *
Близ Арбатской площади в Москве был когда-то такой Институт государства и права Академии наук, я сам защищал там кандидатскую диссертацию тридцать лет назад. Он и сейчас есть, и даже некоторые люди там те же - иногда бывшие коллеги всплакнут у меня на плече: то, что их заставляют сегодня писать, не укладывается ни в какие в рамки не то что права, но и законодательства, если понимать его по старинке, чтобы одно там вытекало из другого. Поэтому теперь его правильнее было бы называть «Институтом государства без права».

Но разрушено не писаное право, которое есть текст, и восстановление его внутренних связей – дело техники. Деформирован, причем настолько, что право превратилось в свою противоположность, механизм правоприменения.

1. «Гарант Конституции»
Далеко не в первой, но 80-й статье Конституции РФ 1993 года, определяющей, что такое президент как институт, говорится, что он (институт) «является гарантом Конституции, прав и свобод человека и гражданина». Растущее несоответствие этому утверждению всей складывающейся практики власти заставляет задуматься: а откуда, собственно, тут взялся этот «гарант»?

На год раньше РФ это слово в таком же контексте появилось в Туркменистане, на год позже – в Таджикистане. В конституциях других государств аналогов нет (кроме французской 1958 года, но там Де-Голль - гарант суверенитета, а это не одно и то же). Есть про разделение властей, про независимость судебной власти, есть детально разработанная концепция «сдержек и противовесов», система которых и гарантирует конституционализм в смысле соответствия между тем, что написано, и тем, что на самом деле происходит во власти. От персонального «гаранта» вообще попахивает монархизмом. Институт в таком случае неизбежно идентифицируется с личностью, а смысл права состоит в обезличивании: роль гарантий (не «гарантов») должны играть не личности с их историями и прихотями, а обезличенные и более стабильные (это слово нам еще понадобится) институты.

Участники того еще исторического процесса, которых мне удалось опросить, склоняются к тому, что первым словосочетание «гарант Конституции» употребил Валерий Зорькин в 1991 году, но применительно к Конституционному суду, а не к президенту, и в смысле как раз противоположном: Конституционный суд как гарант Конституции должен обуздывать президента (Ельцина) в его «загогулинах». Именно такую роль в логике доктрины разделение властей и старался играть первый Конституционный суд, особенно весной 1993 года. Но Конституция была вообще не оттуда (РСФСР, 1978 года), бесформенный Съезд народных депутатов сотнями поправок превратил ее в решето, разногласия между Верховным Советом и президентом в борьбе за власть обострились до степени революции. В то время за Верховным Советом был, наверное, «народ» в регионах, за Ельциным войска и «демократическая интеллигенция», а за судом вообще никого не было: идея верховенства права была уничтожена большевиками, а число юристов в настоящем смысле этого слова было ограничено узким кругом юридической профессуры.

4 октября 1993 года я пришел в Конституционный суд (он был еще в Москве) и ходил по кабинетам судей первого созыва, со многими из которых был знаком. В одной и той же унылой позе они смотрели телевизоры: там шел прямой репортаж CNN с моста у «Белого дома», где резвился танк. Судьи уже понимали, что это расстрел не столько парламента (без какой-то законодательной власти Ельцину не обойтись), сколько Конституционного суда: уж сохранения его компетенции и инициативы новый «гарант» не допустит.

Последующая разработка и принятие нового закона о КС это подтвердили: суд лишился права принимать к рассмотрению дела по собственной инициативе, да и психологически он был сломлен. Эта часть системы «сдержек и противовесов» была демонтирована еще в 1993-м, в политике (а следовательно, и в развитии права) с тех пор Конституционный суд себя никак не проявлял.

Еще одной «загогулиной» Ельцина стало присвоение понравившегося ему титула, который он просто позаимствовал у Зорькина, тем самым превратив его первоначальный смысл в противоположный. Ему нравилось начинать фразу так: «Я, как гарант Конституции»… Вот так, по-царски, Ельцин назвал народу и имя преемника, положив начало антиконституционной традиции престолонаследия.

2. «Гарант стабильности»
Идея «правового государства», заимствованная советскими правоведами из немецкой доктрины начала века в конце семидесятых, сыграла важную роль в развитии конституционализма, как его понимали и Михаил Горбачев, и ранний Ельцин. Хотя к тому времени более современной была уже доктрина верховенства права («Rule of Law»), с точки зрения которой государство, претендующее иметь Конституцию, и не может не быть правовым, это масло масленое.

Однако идея права немыслима без равенства всех перед законом и равенства стартовых возможностей. Выжить в условиях олигархической приватизации после 1996 года идея права просто не могла. Поэтому всю конструкцию «правового государства» как бы разделили на две части, первую выкинули за ненадобностью, а вторая приобрела вид некой «государственности».

Первыми, кто ее подхватил, оказались, как ни странно, те самые олигархи. Я помню, как люди, с которыми я когда-то приятельствовал и к которым в то время еще продолжал ездить на дачные шашлыки, вдруг стали повально объявлять себя «государственниками», чего раньше за ними не замечалось. По мере того, как их заборы становились выше, а они все более надувались «государственностью», я требовал от каждого из них (пока они меня еще звали) определить этот странный термин: что такое эта «государственность»? Было у меня подозрение, что они тем самым наводят тень на плетень, сами себя пытаясь убедить в чем-то.

Но никто из них сформулировать ответа так и не сумел, потому что его нет. Есть государство и есть право, в «правовом государстве» (при верховенстве права) это, в общем, какой-то единый агрегат, но по мере того как российское государство переставало быть правовым, эти вещи начинали противопоставляться друг другу: «мы государственники, поэтому ваше право нам по фигу».

Все они пожали плоды этого противопоставления, но в разной мере. Путин за круглым столом с «бизнесом» (куда еще ходил в водолазке Ходорковский») один раз обмолвился о «равноудаленности». Вышло как бы на языке права, но больше он такого, кажется, не повторял: уж очень по-другому все сложилось на практике.

«Равноудаленность» мелькнула для олигархов, а нам грешным президент был объявлен «гарантом стабильности». Бывший советский народ сразу продал свое право первородства (ст. 3 Конституции: «Носителем суверенитета и единственным источником власти в РФ является ее многонациональный народ») за чечевичную похлебку, приготовляемую из нефти. Когда мировая цена на нее упадет, до части народа, возможно, дойдет, что личностный «гарант» никакой стабильности и не может гарантировать – ее обеспечивала бы стабильность правовых институтов, но они-то как раз и были последовательно уничтожены.

Ельцин, при котором возникла туманная «государственность», но еще не было разговоров о «суверенной демократии», добился от Федерального собрания в 1998 году ратификации Европейской конвенции о защите прав человека, которая таким образом стала частью российского права и даже, по идее, главенствующей. Вот это, действительно, была и пока остается «загогулина». С «правами и свободами» у их нынешнего «гаранта» получается особенно наглядно: суммы, выплачиваемые по решениям Европейского суда по правам человека из российского бюджета, растут «со стабильностью», а в результате применения июньских законов о митингах и «агентах» еще больше зашкалят. Но и это бессильно остановить развал права в России: пусть они себе в Совете Европы болтают, а у нас «свой путь», и бутылка от шампанского в ж... – наша хоругвь, и денег на такое дело не жалко.

Логически этот путь ведет к отказу от членства в Совете Европы, и юристы нас оттуда сейчас уже выгнали бы, если бы не дипломаты и финансисты.

№ 129 от 14 ноября 2012

http://www.novayagazeta.ru/politics/55384.html