Hotline


Охотник на львов.

 Версия для печати

 

Александр Гуров — о людях, зверях и «Трех китах», о смертельной схватке со звездой «Невероятных приключений итальянцев в России», о том, как Горбачев узнал про советскую мафию, о роли пива в отношениях милиции и прессы, а также как советская цензура помогала вынести сор из избы.

 


Слова у нас, как справедливо сказал поэт, «ветшают, как платье». Порядком поистрепалось и слово «легендарный». Но как по-другому назвать Александра Гурова, легендарного охотника на львов прыгнувших и не успевших прыгнуть, человека, первым рискнувшего публично произнести слова «советская мафия», участника первой тройки движения «Единство» — прародителя «Единой России»? Сегодня он делится с «Итогами» подробностями своей жизни, сильно напоминающей приключенческий роман.

— Александр Иванович, знаю, что не любите об этом говорить, и все же: почему человека, стоявшего у истоков партии власти, нет в нынешнем составе Думы? Сами устали от политики или устали от вас?

— Вероятно, устали от меня. Нет, ни у кого — ни в Кремле, ни в руководстве партии — никаких претензий ко мне никогда официально не возникало. Тем не менее был ряд конфликтных ситуаций, за которые, похоже, и пришлось расплачиваться. Одна из них относится еще к началу нулевых. Это так называемое дело «Трех китов», связанное с контрабандой мебели. Я в это время возглавлял думский комитет по безопасности, Юра Щекочихин был у меня заместителем. Нас крайне возмутило то, что дело было незаконно прекращено, а против таможенников и следователя МВД, которые вывели преступников на чистую воду, напротив, начато уголовное преследование. По нашей информации, кто-то получил тогда за это большие деньги… Я докладывал обо всех этих фактах Путину — и письменно, и устно. Президент, надо отдать ему должное, отреагировал быстро и жестко. Собственно, только благодаря ему и удалось посадить тех контрабандистов. Но вот некоторые люди из президентского окружения... По сути, они предавали Путина. Подходили ко мне и говорили: «Зачем ты вмешиваешься? Должен быть баланс интересов». Такая вот терминология. Ну так вот, «Трех китов» мне, по-видимому, так и не простили. Как я предполагаю, в представлении этих людей я нарушил неписаный бюрократический кодекс. Мол, если пошел в депутаты, то и веди себя соответственно, не выпендривайся. А я действовал как сыскарь: поднял всех на ноги, затеял параллельное расследование, вышел на президента… Но ведь другого способа повлиять на ситуацию не было.

— Тем не менее вы дважды переизбирались в Думу.

— Да. Но первую «черную метку» получил уже осенью 2003 года. Идет съезд «Единой России», формируются списки. Смотрю: и тут меня нет, и там нет… Бах — на пятом месте в региональном списке (Тамбов, Воронеж, Рязань, Липецк)! Даже четвертое здесь считалось непроходным, не говоря уже о пятом. А ведь на предыдущих выборах, в 1999 году, я был, напомню, в первой федеральной тройке «Единства». В общем, опустили ниже плинтуса. Хотел уже было отказаться от участия в кампании, но потом решил не сдаваться без боя. И в итоге все-таки прошел в Думу. Однако никаких постов уже не получил. Просто депутат. Тем не менее это было счастливое время. Я был свободен. Не надо участвовать в каких-то комбинациях, интригах. Я занимался законами, жалобами избирателей, и меня никто не контролировал. Правда, в тот период мне тоже не раз и не два говорили, что я лезу не в свое дело. Но какое-то время меня терпели. А в 2011-м решили избавиться уже окончательно.

— Была какая-то конкретная причина или, как говорится, по совокупности?

— Думаю, по совокупности. Последней же каплей стало, судя по всему, мое выступление на политсовете в Мичуринске, в Тамбовской области. «Единороссовские» штабисты тогда практиковали — а кое-где и по-прежнему практикуют — привлечение к региональным выборам «своих» политтехнологов. Как бы в помощь местным парторганизациям. Однако помощь была небескорыстной: пиарщики брали с губерний большие деньги. Не из бюджета, правда, тем не менее законной эту схему назвать трудно. Ребята ведь практически ничего не делали, больше вредили, чем помогали, а отказаться от их услуг было невозможно. Похожим образом действуют в криминальном мире. Вам говорят: «Мы вас будем охранять». Вы отвечаете: «Мне охрана не нужна». А на следующую ночь у вас сгорают две машины. Тут, по сути, тот же рэкет. Пошлешь этих «специалистов» — потом с тебя три шкуры спустят, если результат выборов не понравится наверху... Разговор между политтехнологами шел такой: «Пятнашку оставляем себе, остальное — скидываем». Пятнашка — пятнадцать миллионов рублей. Понятно и то, кому скидывалось остальное. Когда я об этом узнал, внутри у меня все закипело. И на заседании политсовета, собравшемся для обсуждения хода кампании по выборам в облдуму, я назвал этих дельцов теми словами, которые они, по моему убеждению, заслуживали. И вскоре я понял, что парламентский этап моей жизни подошел к концу: мне готовят замену...

— Вы остались в партии?

— Никаких заявлений не писал, но фактически вышел. Членских взносов не плачу, на партсобрания не хожу.

— Не было мысли встать под какие-нибудь другие знамена?

— Нет, не было. Хотя мне предлагали — и коммунисты, и мироновцы. Я ответил: «Спасибо, ребята. В Думу я вместе с вами, конечно, попаду, но как Гуров кончусь». «Единая Россия» ведь была для меня не просто местом работы. Я участвовал в ее создании. Поэтому переход, как вы говорите, под другие знамена выглядел бы некрасиво. Не хотел, чтобы меня воспринимали как человека, который бегает из партии в партию.

— В вашей биографии много ярких эпизодов, и большинство из них связаны с борьбой с преступностью. Но впервые страна узнала о вас благодаря охоте на другого, более экзотического хищника. Некоторые киноманы, наверное, до сих пор не могут простить вам убийства звезды «Приключений итальянцев в России» — льва Кинга. Хорошо помните тот день?

— Такое трудно забыть. 1973 год, жаркий июльский день. Я тогда работал инспектором по подготовке личного состава в Гагаринском РОВД Москвы. Собирался в отпуск. Правда, начальство поставило условие: отдыхать буду только после того, как сделаю стенгазету. Я был редактором, автором текстов и художником в одном лице. Где-то около двух часов дня на первом этаже раздались крики, потом зазвонил внутренний телефон. Дежурный по отделению капитан Барсуков: «Гуров, скорее вниз. Беда!» Ну, думаю, не видать мне отпуска. Не иначе, нападение на сберкассу. В дежурке куча народу, шум, гам. Протискиваюсь вперед и вижу бледного Барсукова, который на вытянутых руках держит пистолет и крутит головой. Увидев меня, радостно кричит: «Ну слава богу!» И протягивает мне пистолет. Машинально беру. Спросить уже ничего не успел: какие-то люди в пиджаках и галстуках тут же потащили меня к выходу. А Барсуков вслед напутствовал: «Беги, беги, там лев разорвал человека, надо пристрелить!» Ноги у меня стали ватными. Какой лев, откуда он взялся? И разве можно завалить его из макарова? Это же не собака. Но делать нечего. Бежать, как мне сказали, нужно к 74-й школе.

Я тогда еще ничего не знал ни о семье Берберовых, ни об их эксперименте по одомашниванию диких животных: лев Кинг жил вместе со своими хозяевами в обычной городской квартире. Постоянно Берберовы проживали в Баку, но в тот момент были на гастролях — привезли своего питомца на съемки «Итальянцев в России». После того как была отработана ленинградская часть сценария, Берберовы приехали вместе с Кингом в Москву, где предполагалось отснять еще несколько сцен с его участием. И мосфильмовское начальство не нашло ничего лучшего, как разместить их в пустовавшей во время каникул школе. Как утверждали сами Берберовы, в тот день лев сам выпрыгнул в окно спортзала. По другой версии, хозяева выпустили Кинга погулять в сад. И на свою беду рядом оказался студент МВТУ имени Баумана.

...Подбегаю к огораживающей школу железной решетке, кричу: «Где лев?» «Там, за забором, иди через проем», — проинструктировали меня сопровождающие лица. И тут же отбежали на безопасное расстояние. Перепрыгнув через канаву, я оказался в школьном саду. И увидел то, что привело меня в ступор: трава метрах в 15 от меня окрашена в ярко-красный цвет. Посреди огромного кровавого пятна задом ко мне сидел и перебирал лапами огромный лев. Из-под него виднелись человеческие ноги и запутавшая в гриве рука. Голова несчастного находилась в пасти зверя. Взял пистолет в две руки, прижался к прутьям забора, уперся локтями в ребра. Вначале мушка ходила по кругу — меня всего трясло. Но потом что-то произошло: руки будто в тисках, мушка и целик идеально совмещены. Очевидно, сработало подсознание, так называемый динамический стереотип, когда действия происходят помимо воли по заранее выработанному сценарию.

Нажимаю на курок — попал! Еще два выстрела. После этого лев упал на брюхо и полностью закрыл жертву. Неужели убил? Медленно пошел вперед, не выпуская льва из прицела. И тут он начал подниматься! Встал, тряхнул головой, разворачивается… И вот уставился прямо на меня. Кисточка хвоста поднята, передние лапы согнуты. Это изготовка к прыжку. До меня 5—6 метров. Не оставалось ничего другого, как жать на курок. Выстрелов не считал, но чувствовал: патроны кончаются. А запасной обоймы нет. Лев лишь мотает головой, будто это не пули, а мухи. Вдруг как-то странно подпрыгивает, валится на бок, пытается подняться и наконец замирает. Как мне потом сказали эксперты, спасла меня последняя пуля, которая угодила в ухо и парализовала зверя. Остальные даже не пробили череп. Делаю, как теперь бы сказали, контрольный выстрел — в пасть. Все!

Гляжу, от школы по тропинке бежит тучная женщина и громко кричит: «Лева, Лева, где ты?» Оглядываюсь по сторонам, не понимая, к кому она обращается. И тут все стало ясно. Женщина — это была Нина Берберова — подбежала к убитому льву, рухнула на него и начала причитать: «Лева, родной мой, тебя убили, убили! Фашисты!» Она прекрасно видела и истекавшего кровью парня, но не проявила к нему ни малейшего интереса.

У пострадавшего вместо затылка было сплошное месиво: лев успел снять скальп. Но больше всего я боялся, что парня задели выпущенные мной пули. Поехал вместе с ним на «скорой» в больницу, дождался конца операции... Врач меня успокоил: «Не волнуйся, лейтенант, пулевых ранений нет. Большая кровопотеря, шок, но жить будет». Сам я, кстати, тоже находился в шоковом состоянии, но после этих слов напряжение сразу спало. Охватила, напротив, неописуемая эйфория. Все было позади. К тому же я совершил, по моим представлениям, ни много ни мало героический поступок. Ждал, что обо мне заговорят.

Эту мою уверенность разделяло поначалу и руководство. Кстати, и смех и грех: когда я докладывал о случившемся своему прямому начальнику, подполковнику Грошеву, тот, еще ничего не слышавший о ЧП, решил, что я тронулся умом. «Товарищ подполковник, — выпаливаю с порога, — я только что застрелил льва». — «Какого льва?» — «Кинга». — «Какого Кинга?» — «Как какого? Берберийского!» Михаил Яковлевич подошел ко мне, положил руку на плечо и вкрадчивым голосом произнес: «Ты вот что, Гуров, успокойся. В отпуск пойдешь завтра же, к лешему эту газету. Да, трудно учиться и работать, трудно». Но потом, узнав подробности, начал меня хвалить: «Молодец, Гуров! Зазвучим теперь на совещаниях». И как в воду глядел: действительно зазвучали. Правда, совсем не так, как я предполагал.

— Появилась другая версия?

— Да еще какая! Из многочисленных газетных статей страна узнала, что по моей вине прервался уникальный научный эксперимент, что лев был добрым и ручным, что он вовсе не рвал студента, а оберегал школьный сад от воров. Поклонники Кинга метали громы и молнии, требуя примерно наказать «убийцу». Особенно большую активность в этом отношении развил руководитель Центрального театра кукол Сергей Образцов. Обстановка все больше накалялась, и в конце концов раздался звонок из МВД СССР: меня хочет видеть сам Щелоков. В кабинет министра мы зашли втроем — я, начальник Гагаринского РОВД Патраков и замначальника ГУВД Москвы Мыриков. До этого нас полтора часа промариновали в приемной, что наводило на мысль, что вызвали отнюдь не для награждения. Так оно и оказалось. Сопровождавшим меня полковникам министр велел сесть, а меня оставил стоять посреди кабинета. «Кто, — спрашивает, — стрелял?» — «Я, товарищ министр». — «Зачем стрелял?! Кто тебе дал право, болван?! Ты что думал…» Дальше последовал длинный монолог, изобиловавший оскорблениями и ненормативной лексикой. Думал я в тот момент только об одном: как бы не сорваться и не послать товарища министра на три буквы.

Щелоков рассказывал о том, как председатель Госплана Байбаков предлагал ему сфотографироваться со львом для потомков. Как семья кукольника Сергея Образцова плакала у него в кабинете, обвиняя милиционера, то есть меня, в трусости. По версии Образцова я, возвращаясь с обеда, проходил мимо школы и, не разобравшись в ситуации, не поняв, что лев всего лишь играет с человеком, взял и с испугу расстрелял четвероногую звезду… Экзекуция продолжалась долго. Щелоков переключался на моих начальников, затем вновь возвращался ко мне. Боковым зрением вижу, как в кабинет входят какие-то люди и рассаживаются за столом. Это были члены коллегии МВД, но мне они тогда показались судом присяжных. Наконец, устав от эмоционального разноса, Щелоков вынес вердикт: замначальника ГУВД снять с должности, начальника РОВД — уволить. «А его…» — Он показал пальцем на меня и замолчал, раздумывая, какую бы кару придумать. Повисла пауза.

Поняв, что это все, конец, что другой возможности оправдаться не будет, я прохрипел: «Товарищ министр, но парень-то в больнице!» «Как в больнице?!» — изумился Николай Анисимович. И посмотрел на полковника, которому была поручена проверка заявления Образцова. Тот поднялся, начал что-то мямлить. Но министр бросил: «Вы мне неправильно доложили». И тот рухнул на стул как подкошенный. Щелоков распорядился вернуть уже отправленную в ЦК справку о происшествии. Министр заметно повеселел. Над ним ведь тоже стояли начальники, которые могли устроить разбор полетов. Если бы подтвердилась версия о добром льве и трусливом милиционере, итальянские продюсеры получали право взыскать с советской стороны огромную неустойку за срыв съемок. Щелоков начал говорить о том, что наша интеллигенция взяла моду разводить в квартирах хищников, о том, как это опасно для окружающих… Наконец подвел окончательный итог: оружие применено правильно. Подошел и пожал нам всем троим руки.

Выйдя из больницы, пострадавший студент подарил мне радиоприемник «Сельга-402», на котором было выгравировано: «Александру Ивановичу Гурову. Спасибо за жизнь. Володя Марков». Много у меня потом было разных наград, но эта до сих пор — самая дорогая.

— После того случая ваша карьера резко пошла в гору: вы попали в центральный аппарат МВД, в управление уголовного розыска. Это связано как-то с историей со львом?

— Возможно. Во всяком случае начальник управления Игорь Иванович Карпец впервые увидел меня именно в кабинете Щелокова (он был членом коллегии). Сам он в своих мемуарах пишет, что, когда зашла речь о моем увольнении, он сказал министру: «Если вам не нужны офицеры, стреляющие в львов, то в центральном аппарате уголовного розыска им самое место». Но дело, конечно, было не только в моей меткости. Я ведь тогда оканчивал юридический факультет МГУ, вечернее отделение, собирался поступать в аспирантуру. Кроме того, у меня было довольно много публикаций в ведомственной прессе. А в центральный аппарат в это время как раз набирали молодых ребят, которые владели пером и что-то соображали в профилактике правонарушений — новом направлении работы МВД. И я, пожалуй, был в этом смысле не самой худшей кандидатурой.

— Но уже через четыре года вы переходите во ВНИИ МВД. Почему предпочли теорию практике?

— По двум причинам. Во-первых, мне не очень нравилось то, чем я занимался в главке. Никакой живой работы, сплошная рутина, канцелярщина… Кроме того, надоело постоянно сталкиваться с фальсификаций отчетности, сокрытием преступлений. А во-вторых, меня очень увлекла тогда научная работа. Работая в управлении уголовного розыска, я подготовил кандидатскую, посвященную профессиональной преступности. Потом заразился темой организованных преступных групп. Фактов, доказывающих существование советской мафии, было более чем достаточно, но для нашей криминологии это была нетронутая целина. Меня, кстати, очень поддержал Игорь Иванович Карпец.

Работа над докторской диссертацией заняла ровно 10 лет. Я далеко не сразу понял истинные масштабы явления. Моментом истины стала командировка в Узбекистан в 1985 году. Мне тогда дали возможность ознакомиться с массой документов, побеседовать с сотрудниками милиции и задержанными преступниками. Увиденное и услышанное меня потрясло. Столица республики была поделена на четыре зоны влияния, каждую контролировал свой авторитет. За одной частью Ташкента смотрел некий Гафур, за второй — Нарик Каграманян, в третьей и четвертой царствовали два других вора в законе…

Криминальные кланы получали огромные деньги от подпольного бизнеса, хищения госсобственности, торговли наркотиками. Похищали детей, убивали не желавших делиться руководителей госпредприятий и теневиков, устраняли конкурентов. Но самой опасной тенденцией было проникновение криминального мира во власть. Агенты мафии присутствовали в государственных, партийных, правоохранительных органах. Мне рассказывали, как «оборотни в погонах» выбрасывают из тюремных окон свидетелей, начинающих давать показания… Словом, не Советский Союз эпохи развитого социализма, а Чикаго 30-х годов. Будто «Крестного отца» читаю.

Вернувшись, я составил подробную аналитическую справку, которую направил в управление уголовного розыска МВД. Могу со всей ответственностью заявить: это был первый в Советском Союзе официальный документ, в котором присутствовал термин «организованная преступность». Потом был еще один документ, адресованный уже самому министру. Нельзя сказать, чтобы эти докладные не возымели совсем уж никакого действия. Появилось несколько приказов, усиливающих «меры борьбы с опасными проявлениями групповой преступности». Однако реальных изменений не произошло. Внизу ловили мелких жуликов, а вверху писали бумаги. В конце концов я понял, что пробить эту бюрократическую стену невозможно, если не вынести сор из избы.

— И летом 1988 года в «Литературной газете» выходит ваша с Юрием Щекочихиным статья «Лев прыгнул!»…

— На тот момент я уже несколько раз пытался опубликовать результаты своих исследований. Сунулся поначалу в свои, ведомственные издания, но там на меня смотрели как на умалишенного. Даже в партком потом вызывали: «Какая мафия? Ты что, Гуров?» После этого и решил обратиться к Щекочихину. Я читал его статьи, мне нравилось, как он пишет. Кроме того, «Литературка» еще со сталинских времен пользовалась репутацией отдушины. Ей разрешалось чуть больше, чем остальной нашей прессе. Чем, думаю, черт не шутит? У нас был общий знакомый, мой коллега, он-то и свел меня с Юрой.

Тот сразу же ухватился за тему, а я, напротив, стал сомневаться, что обратился по нужному адресу. Первое впечатление было, откровенно говоря, негативным: мятые джинсы, растрепанные волосы, заикается… Несерьезно, думаю, это все. Ну да ладно, посмотрим, что получится. Купили две трехлитровые банки пива, пошли ко мне домой, сели на кухне. Щекочихин включает диктофон, я начинаю рассказывать… Через два дня материал был готов, причем такого объема и качества, что все сомнения в профессионализме Юры у меня отпали.

— А кто придумал заголовок?

— Мы оба. Когда пиво закончилось, а я выложил Щекочихину все, о чем мог рассказать, он задал еще один вопрос: «Слушай, старик, а вот если сравнить организованную преступность со львом, которого ты тогда застрелил, в каком положении сейчас находится этот зверь?» Я, не задумываясь, отвечаю: «В состоянии прыжка. Лев прыгнул».

Но написать статью было половиной дела. У Юры тоже не было уверенности, что материал пропустят. «Пойдем, — говорит, — старик, к главному редактору». Александр Борисович Чаковский выслушал нас, задумался. «Да, — вздохнул, — тяжеловато. Но давайте попробуем». Главред, впрочем, был не последней инстанцией. Окончательное добро давала цензура, которую тогда еще никто не отменил. Но так получилось, что цензура, наоборот, нам помогла. Случай просто анекдотический. Дело в том, что, работая над текстом, цензор сверял его со своим справочником, содержащим список запрещенных слов и выражений. А в этом давно устаревшем кондуите таких понятий, как «организованная преступность», «мафия», «рэкет», «вор в законе», не было и в помине. Зато присутствовал термин «конвойные войска». Его-то цензура и потребовала вычеркнуть. И это — все!

И вот я держу в руках свежеотпечатанную газету с нашей статьей. Но вопреки моим расчетам ничего не происходит. Первый день — тишина, второй — тишина… А я-то ждал взрыва. Такое разочарование! Звоню Щекочихину, он успокаивает: «Старик, не торопись. Так уже бывало. Подожди денек — посмотришь, что начнется». Проходит еще день. И действительно — началось! Но, как и в истории со львом, совсем не то, о чем я думал. Из упомянутых в статье регионов в редакцию, МВД и ЦК потоком хлынули жалобы должностных лиц. Мол, клевета, «безответственные обобщения», пасквиль на нашу действительность. И все требуют разобраться с очернителями. Вижу: коллеги и в особенности начальство начали шарахаться от меня как от прокаженного. Те, кто раньше поддерживал, теперь говорят: «Мы тебя предупреждали».

Дальше — больше. В институт прибыл по мою душу проверяющий из особого отдела инспекции по личному составу — эдакая ведомственная инквизиция. Начал без церемоний: «Ты откуда это, такая мать, взял?! Покажи дела!» А показать-то нечего, уголовных дел по мафии нет и быть не может! Это сейчас в УК есть статьи, карающие за организацию и участие в преступной группировке, а в тогдашнем законодательстве ничего подобного не было. Говорю, что опирался на оперативные материалы и опросы. Он: «Подотри задницу этими опросами!» Что делать? Вынимаю документ для служебного пользования, который мы добыли не вполне законным путем в Хабаровском крае. Проще говоря, стащили. Кстати, больше всех нашей статьей возмущались именно хабаровские власти. Бумага была подписана краевым прокурором, главой УВД, председателем краевого суда. И в ней деловым тоном рассказывалось о созданной местными уголовными авторитетами преступной организации, именуемой «общак». Подробно описывалась структура общака (наверху — воры в законе, на местах — ответственные), его цели и задачи…

«Это что, — говорю, — не мафия?» Молчит подполковник. Тогда показываю ему два секретных аналитических обзора на основе агентурных донесений. Лучше уж, думаю, меня накажут за разглашение служебной тайны, чем за «безответственные обобщения». Там тоже полный комплект: воры в законе, общаки, сходки, наркотики, контрабанда… Но и это, оказывается, не аргумент. В общем, начинаю понимать, что отделаться выговором вряд ли получится. На Юру тогда тоже здорово насели, но ему все-таки легче было отбиться. А у меня, чувствовал, шансов нет. В управлении кадров прямо сказали: вопрос о моем увольнении практически решен.

И тут вдруг все прекращается, проверяющих как ветром сдуло. Более того, вызывают в МВД и, вежливо улыбаясь, говорят: «Вы что-то там написали. Нам дано указание отреагировать на вашу статью. Что вы могли бы предложить?» Потом я узнал, кто нас спас. Оказалось — сам Горбачев. Он прочитал статью, она ему понравилась, и, когда разгорелся весь этот сыр-бор, попросил Анатолия Лукьянова, который тогда был секретарем ЦК, вмешаться в ситуацию. Что, мол, на ребят давят? Проблема-то действительно есть. Возможность лично поблагодарить Михаила Сергеевича представилась мне уже после его ухода из власти.

— По версии Щекочихина, поворотным пунктом стал звонок Горбачева Чаковскому. Генсек якобы поблагодарил главреда «Литературки» за смелость, сказал, что давно надо было об этом написать. И этих слов оказалось достаточно.

— Звонок, наверное, был. Но с тем, что слов было достаточно, не соглашусь. Остановить запущенную бюрократическую машину может только бумага. И этот документ — записку Лукьянова на имя министра внутренних дел Власова — я видел своими глазами. Там было сказано, что статья заслуживает внимания и что необходимо срочно принять соответствующие меры… Но месть обиженного чиновничества — это еще цветочки по сравнению с тем, что нам готовили главные герои нашей публикации. Ворам ведь она тоже жутко не понравилась. Как позднее стало известно, в Сухуми специально по этому поводу собралась всесоюзная воровская сходка.

Лидеры преступного мира рассуждали так. Как только в нашей прессе начинают писать о вреде чего бы то ни было, это сразу выливается в соответствующую кампанию. Заговорили, например, об опасности алкоголизма, и из магазинов пропали вино и водка. По этой логике поднятый нами шум был чреват антиворовской кампанией. И значит, нужно было нейтрализовать угрозу в зародыше. Обсуждался вопрос нашей с Щекочихиным физической ликвидации. На наше счастье в Грузии как раз прошла облава на воров в законе, и на «съезд» смогли прибыть далеко не все «делегаты». В итоге для принятия решения не хватило двух голосов. Юра, помню, все удивлялся: «Вот ведь демократия!»

— Предчувствие воров в общем-то не обмануло. Через полгода после выхода статьи вы возглавили новое структурное подразделение МВД — управление по борьбе с организованной преступностью.

— Уточню: создание 6-го управления было, несомненно, одним из последствий вызванного нами скандала. Но возглавить «шестерку» мне предложили не сразу. Да и сам я не горел желанием занять эту должность. Поначалу управлению выделили всего 32 штатные единицы. Что можно сделать с такими силами? Было очевидно, что это не более чем кость, брошенная общественному мнению. Я продолжал работать во ВНИИ и выступать в прессе: был целый ряд громких публикаций, сделанных вместе с Щекочихиным и Ларисой Кислинской. Моя медиаактивность очень раздражала начальство, но поделать со мной они ничего не могли. Гласность! Решение, как мне потом сказали, нашел опять-таки Михаил Сергеевич. Горбачев предложил министру — им только что стал Вадим Бакатин — перевести меня из института в МВД и загрузить «настоящей» работой. Тогда-то, мол, Гурову будет не до выступлений.

Бакатин вызывает меня к себе. Смотрю: на столе статьи Щекочихина и Кислинской. Приготовился к очередному разносу, но тон министра меня удивил. «Вот вы, — говорит, — все пишете, критикуете… А сами что предлагаете? Что-то ничего не вижу». Отвечаю, что предложения давно направлены из института в министерство, что идея состоит в создании целой системы спецподразделений по борьбе с преступными сообществами… В итоге Бакатин предложил мне на выбор две должности — помощника министра или начальника 6-го управления. Заметив, что сам предпочел бы, чтоб я выбрал последнюю. Быть помощником я точно не хотел, но и от второго варианта сначала хотел отказаться. Бакатин добил меня одной фразой: «Болтать-то все горазды, а как доходит до дела, ни от кого ничего не добьешься».

Не буду рассказывать, каких усилий стоило превратить «ублюдочное», по выражению Бакатина, подразделение в настоящую спецслужбу — с тщательно отобранными, высокопрофессиональными сотрудниками, региональными подразделениями, мощной агентурной сетью... Главное в любом случае — результат. Пожалуй, лучше всего эффективность нашей работы показывает разговор, перехваченный нашими ребятами с помощью КГБ. Один мафиози, находившийся за рубежом, жалуется своему коллеге по эту сторону границы: «Когда ликвидируют «шестерку»? Эти гады достали даже в Германии».

Ответ собеседника, кстати, заставил нас насторожиться: «Не знаю точно когда, но скоро она «шестеркой» называться не будет». И действительно: вскоре была затеяна реорганизация МВД, которая чуть было не привела к упразднению «шестерки». Тогда надеждам мафии не суждено было сбыться. Более того, в феврале 1991-го указом президента СССР управление было повышено в статусе до главка, в десяти союзных республиках появились наши филиалы. Это было звездным часом «шестерки». К сожалению, продлился он недолго.

Охотник на львов
/ Политика и экономика / Спецпроект
Александр Гуров — о победах в войне с мафией и поражениях в аппаратных играх, о том, как слежка за политическим провокатором привела в ЦК КПСС, о путчах, состоявшихся и предотвращенных, о последней встрече с Борисом Пуго, последних днях Юрия Щекочихина и о том, как поживает лев, прыгнувший четверть века назад


История не имеет сослагательного наклонения. И все же на ум то и дело невольно приходит мысль: насколько меньше в той или иной ситуации могло быть жертв, если бы... Впрочем, судя по рассказу Александра Гурова, некоторые страницы нашего недавнего прошлого имели все шансы стать, напротив, куда более кровавыми.

— Чем из сделанного за годы работы во главе 6-го управления гордитесь больше всего, Александр Иванович?

— Мне трудно выделить какое-то одно дело или даже несколько. Их были сотни, и каждое заслуживает отдельного рассказа. Операции «Паутина», операция «Окно», операция «Лабиринт», дело киевских и московских фальшивомонетчиков, дело Большого театра, диссертационное дело, дело «Востокинторга»... Десятки ликвидированных преступных групп, тысячи арестованных активных членов ОПГ, в том числе большое количество криминальных авторитетов. Таких, например, как Сильвестр, лидер «солнцевских», или знаменитый московский вор в законе Толя Черкас.

Черкаса, помнится, мы посадили за распространение порнографии. Он кричал, вопил: «Ну дайте хоть «наркотики», хоть «оружие». Что ж вы меня, старика, позорите?!» «Не-е, — говорим. — Пойдешь по 228-й». Очень интересная, кстати, судьба у этого Черкаса, Анатолия Павловича Черкасова. Ветеран войны: на фронт попал из штрафбата, дошел до Берлина, был награжден боевыми орденами и медалями. И всю свою воровскую жизнь скрывал эти награды от «товарищей по работе»... Взяли мы тогда и Тайванчика. Он, правда, никогда не был вором в законе.

— А кем же он был?

— Обычным каталой, карточным шулером. И тусовщиком. Любил крутиться среди певцов, актеров, прочей артистической публики. Да и сейчас, насколько я знаю, не изменяет своим привычкам. Но тогда он нам здорово надоел: то в одном деле мелькнет, то в другом засветится... Короче говоря, решили мы проучить Тайванчика. Посадили его за «чердак», то есть по 198-й статье: проживание без прописки. Когда дали год общего режима, он просил, чтоб позволили отбывать срок в СИЗО: «Все что угодно сделаю, только не отправляйте в лагерь». Я поспособствовал тому, чтобы Тайванчика оставили во «Владимирке», Владимирском централе...

— Большая политика вмешивалась в вашу деятельность?

— Старался держаться от нее подальше. Получалось, правда, не всегда. Среди множества дел, находившихся в нашей разработке, есть два, которые можно назвать политическими. Ими, кстати, я действительно горжусь, несмотря на то что на скамью подсудимых никто не сел. Первое связано с митингом, устроенным демократами в центре Москвы. Это была одна из первых уличных акций оппозиции и, пожалуй, самая массовая на тот период — начало 1990 года. Собралось около двухсот тысяч человек. За несколько дней до этого ко мне в кабинет влетает мой сотрудник. Рассказывает, что на нашего агента, подвизавшегося в националистической организации «Память», вышел некий человек, который предложил ему «поработать» на демократическом митинге. А именно: выстрелить в толпе из какого-то специального оружия.

За заказчиком было установлено наружное наблюдение. Слежка закончилась на Старой площади: объект скрылся в одном из зданий цековского комплекса. Установили личность — инструктор ЦК КПСС! Вот так дела! Перед тем как проинформировать руководство, решил получить для верности вещественное доказательство. Агент заинтересовался предложением, и вскоре мы смогли изучить выданное ему оружие. Оно оказалось сигнальным устройством, предназначенным, насколько понимаю, для моряков, геологов и прочих путешественников. Очень компактным, чуть больше авторучки, но довольно мощным: дальность выстрела — несколько сотен метров. Начинкой был фосфор, который даже днем дает при горении очень яркий свет.

Такую пиротехнику, конечно, нельзя купить в обычном магазине, но в самом устройстве не было, в принципе, ничего криминального. Весь вопрос, как и где его применять. Если попасть в упор в человека — а в этом-то и состояло задание, — горящий фосфор прожжет одежду, проникнет в тело, человек начнет гореть заживо. Понятно, что за этим последует: крики, вопли, давка... Уверен, наш агент был не единственный, кто должен был участвовать в провокации. У кого-то, наверное, были похожие функции, кто-то должен был подогревать толпу, сеять панику.

Докладываю Бакатину, он недоверчиво смотрит: «Гуров, ты не шутишь?» — «Такими вещами не шутят, товарищ министр». Показываю «авторучку». Бакатин раздумывал недолго. «Дай-ка, — говорит, — мне эту штуку, поеду с ней в ЦК». Мне стоило больших усилий отговорить министра от идеи продемонстрировать наш вещдок на Старой площади. «Мигом ведь, — доказываю, — спалим агента. К тому же мы не знаем, какие силы за всем этим стоят». В конце концов министр согласился со мной и поехал налегке... Бакатин никогда не рассказывал, с кем он там встречался и о чем они в итоге договорились. Но, судя по косвенным признакам, беседа не была безрезультатной: митинг прошел без происшествий, а того инструктора сразу же выперли из ЦК.

Правда, он недолго сидел без дела. Начал выступать на митингах, орать о том, как ненавидит коммунистический режим, вошел в ближайшее ельцинское окружение... Пришлось поделиться информацией с Владимиром Олейником, бывшим прокурорским «важняком», будущим судьей Конституционного суда, а в тот момент — довольно близким к Ельцину оппозиционером. «Володя, — говорю, — гоните вы этого провокатора в шею». Видимо, демократы восприняли мое предупреждение всерьез, и бывший инструктор окончательно пропал из поля зрения. По крайней мере — моего.

Теперь второй случай. 1991 год. Две крупные криминальные группировки, «чеченская» и «солнцевская», не поделили между собой сферы влияния в Москве. Намечалось настоящее «генеральное сражение», результатом которого могли стать десятки трупов. «Шестерка» тогда тесно взаимодействовала с управлением КГБ по борьбе с организованной преступностью. Вместе с коллегами-чекистами мы проанализировали ситуацию и пришли к выводу, что допустить бойню ни в коем случае нельзя. Решили работать на упреждение, запрягли агентуру...

Вдруг вызывает один из замминистра: «Чего вы там с ними возитесь, с этими бандитами? Да пусть постреляются!» И насмешливо так на меня смотрит. Дескать, я, может быть, и не всерьез говорю. Сам думай, как реагировать.

— А почему бы и в самом деле не дать им постреляться? Пожалели бандитов?

— Пострадать могли не только бандиты, но и случайные люди. Представляете, что такое перестрелка в условиях города? Но самое главное — столкновение неизбежно привело бы к обострению межнациональных отношений, которые и без того находились, мягко говоря, не в лучшем состоянии. Вспомните, что происходило в эти годы в стране: одна резня за другой. А у лидера «солнцевских», Сильвестра, была репутация человека, боровшегося против засилья кавказцев в криминальной среде. Короче говоря, за разборкой могли последовать опасные политические события, а виноватыми оказались бы мы, милиция. Собственно, примерно это я и сказал тогда своему начальнику. Он не настаивал: «Ну, вам виднее».

А вскоре после этого со мной захотел встретиться один сотрудник аппарата президента СССР. Не будут называть, кто именно, он и сейчас жив-здоров. Аппаратчик начал говорить то же, что я слышал от замминистра: «Пусть стреляются. Воздух будет чище!..» И тут меня осенило. Откуда, думаю, ты, штатский человек, об этом знаешь? Даже в КГБ и МВД круг посвященных был очень узким. Чиновник произнес еще одну загадочную фразу: «Твое имя зазвучит». В общем, у меня возникло ощущение, что в беспорядках заинтересован кто-то на самом верху. Пошел за советом к Дмитрию Алексеевичу Лукину, возглавлявшему в КГБ управление по борьбе с оргпреступностью: так и так. Тот в ответ: «Мы эту ситуацию знаем. Не поддавайся ни на какие уговоры». Словом, мы смогли отстоять свою позицию, «битва за Москву» не состоялась.

— Кто же все-таки был заинтересован в заварушке? Неужели Горбачев?

— Не думаю, что за этим стоял сам Михаил Сергеевич. Но то, что это был кто-то из его ближайшего окружения, — точно. Анализируя потом оба этих «политических дела», я пришел к выводу, что определенная часть руководства СССР, увидев, куда ведут перестроечные процессы, искала повод для введения чрезвычайного положения.

— Но в конце концов обошлись и без поводов. С какими чувствами, кстати, встретили новость о ГКЧП?

— Первая мысль: «Кто ж так делает перевороты?!» Ведь и делать-то ничего особенно было не нужно. Лозунги, прозвучавшие в «Заявлении советского руководства», разделяло 80 процентов населения. Активные противники ГКЧП были в основном в Москве и в Ленинграде. Надо было просто кое-кого арестовать на время, и все — никаких проблем.

— Похоже, вы и сами входили в проценты, поддерживавшие путч.

— В душе я и большинство моих коллег были, конечно, за наведение порядка. Мы ведь видели, в какую яму катится страна, информации на этот счет у нас было предостаточно. Но я видел также и то, что люди, вошедшие в Госкомитет по чрезвычайному положению, не способны ни на какие чрезвычайные, решительные меры. Я в это время находился в отпуске. Сразу же позвонил своему оставшемуся на хозяйстве заму, приказал: что бы ни случилось, работаем в обычном режиме. Шкурой чувствовал: если сейчас засветимся — хана. Пришлось, конечно, прервать отпуск.

Хорошо запомнился последний день путча — среда 21 августа. С утра побывал в Белом доме. Я ведь был народным депутатом России, членом Верховного Совета — тогда это можно было совмещать с основной работой. Гляжу, мои коллеги-депутаты уже изрядно приняли на грудь, отмечают победу. Прошла информация, путчисты вылетели к Горбачеву в Форос — вымаливать прощение. «Ты где был? — говорят, — Мы тут танки останавливали…» — «Да ладно, танки вы останавливали...» Если бы танки на самом деле пошли на Белый дом, никто бы их не остановил. Ну, посмотрел на все это ликование и поехал к себе в МВД...

Раздается раздирающий душу сигнал «инфарктника» — прямого телефона. Министр: «Ты здесь? Зайди!» Я немного удивился: думал, Пуго тоже улетел в Форос. Он был, как обычно, в своем сером помятом костюме (иногда казалось, что это единственный в его гардеробе), на лице нездоровый румянец. Но абсолютно спокоен. «Как там, — спрашивает, — в Белом доме?» — «Ликуют, товарищ министр, проигрыш полный». — «А что, не идут громить МВД?» — «Не-е, никто не идет». Звонит прямой телефон — ЦК. Пуго снимает трубку: «Нет, я не поехал Форос. А эти... Эти поехали. Кто оправдываться, кто — каяться». Опять звонок, уже кто-то из своих. Пуго: «Да никто не идет вас громить, успокойтесь».

Потом поднялись ко мне. Насколько я понимаю, Борису Карловичу хотелось отвлечься. Мы тогда как раз реализовали одно дело, по которому работали целый год, и весь мой большой кабинет был заставлен предметами, изъятыми у главного фигуранта, — бивни мамонта, картины, иконы. Министр осмотрел «экспозицию», я выступал в роли гида. «Экскурсию» снимала пресс-служба МВД — это последняя съемка Пуго... Уже собрался уезжать, когда позвонили из приемной: министр вновь приглашает к себе. Меня, замминистра Николая Демидова и владыку Питирима. Питирим был в тот день по каким-то своим делам в МВД. Был, кстати, и у меня, плакал над тремя иконами допетровского периода.

Ну, заходим. В кабинете накрыт стол: картошка, селедка, колбаска, бутылка коньяка, водка... Садимся. Пуго молчит, мы тоже. Никто же не знает, зачем он нас пригласил. Прервал молчание Питирим. Начал говорить о каких-то детских колониях, о народных промыслах... Пуго не слушает, смотрит в одну точку. Чувствую, разговор не клеится. Говорю: «Товарищ министр, ну что вы так переживаете? На ваших же руках крови нет». «Да я и пошел туда, — отвечает, — чтобы не было крови. Но мне показали эту пленку: студенты погибли. Это ужасно, ужасно...» Спустя несколько недель в одной московской газете появилась заметка о той нашей трапезе. Со ссылкой на Генпрокуратуру России сообщалось, что мы обсуждали планы, связанные с путчем. Нет, ни о каких планах речи тогда уже не было. Пуго собрал нас только затем, чтобы попрощаться.

— Вы чувствовали, что провожаете его в последний путь?

— В тот момент нет. Настроение было, конечно, поганое. Понятно уже было, что его арестуют. Но арест — еще не трагедия. На следующий день прихожу в Верховный Совет, идет чрезвычайная сессия. И вот на трибуну врывается генпрокурор России Степанков: «Поехали арестовывать Пуго». Проходит час, Степанков снова влетает на трибуну: «Пуго застрелился!» Что тут началось! Депутаты вскочили, аплодируют... А я сижу и думаю: до какой же сволочной морали надо дойти, чтобы так радоваться смерти человека?! Впрочем, у меня на душе тоже лежал камень. За несколько часов до этого арестовать Пуго предлагали мне. Инициатива исходила от нескольких милицейских чиновников. «Ты, — говорят, — начальник главка, депутат. Арестуешь Пуго — станешь министром. А мы тебе поможем». Коллеги очень боялись, что после Пуго министерство возглавит какой-то чужак и начнется великое изгнание генералов. Что, кстати, потом и случилось. Поэтому решили сыграть на опережение. План, в принципе, выглядел логичным. Но я сразу отказался играть в эти игры. Слишком уважал этого человека. Не поехал бы арестовывать даже в том случае, если бы знал, что за ним что-то есть, а я был абсолютно уверен в его невиновности. Но с того момента, как я узнал о самоубийстве Пуго и его жены, меня не перестает терзать мысль: правильно ли я сделал, что отказался? Ведь если бы арестовывать поехал я, они наверняка остались бы живы. Но тогда бы умер я. Морально.

— Отношения с новым руководством, насколько знаю, у вас не сложились.

— Ну а как они могли сложиться, если новый глава МВД СССР Виктор Баранников, возглавлявший до этого российское МВД, на первом же совещании заявил, что надо разобраться с 6-м управлением? И в течение считаных недель «шестерку» расформировали. В таких условиях я работать не смог и покинул МВД. Справедливости ради должен сказать, что реформа не была инициативой нового министра. Ветер дул из правительства и парламента России: фамилии чиновников и депутатов стали все чаще мелькать в наших оперативных разработках. В общем, ничего личного. Да и не было у Баранникова причины точить на меня зуб. Дорогу я ему не переходил, скорее наоборот — расчистил.

История тут такая. В 1990 году комитет Верховного Совета по вопросам законности и правопорядка выдвинул меня на пост главы только что созданного МВД России. Парламент в те годы обладал практически абсолютной властью. Ельцин, кстати, был тогда не президентом, а председателем Верховного Совета. Потенциальных кандидатов было несколько, но наибольшие шансы — у меня. Я представил свою программу, выдержал полагающуюся в таких случаях психологическую экспертизу. Вопросы, помню, были типа: «Боитесь ли вы змей и если не боитесь, то почему?» Меня представили тогдашнему председателю Совета министров Ивану Силаеву... В общем, вопрос был практически решенный. Вот-вот должно было состояться голосование, в результатах которого я не сомневался.

Сомнения возникли по другому поводу. По мне ли, думаю, эта «шапка Мономаха», справлюсь ли? Ведь ситуация в стране начинала уже отчетливо пахнуть большой кровью. За советом обратился к уже упомянутому мной Дмитрию Алексеевичу Лукину, мнение которого очень ценил. Он задал всего один вопрос: «Ты сможешь отдать приказ стрелять в собственный народ?» Отвечаю: «Нет, не смогу». «Тогда тебе там делать нечего». Поразмыслив, я решил, что Лукин прав. Следующим кандидатом — с точки зрения шансов на утверждение — шел Баранников. «Витя, — говорю ему, — давай действуй. Я снимаю свою кандидатуру». И, чтобы никто не смог переубедить, уехал из Москвы к себе на дачу.

По иронии судьбы через несколько лет история повторилась. Я тогда работал в Министерстве безопасности, наследнике КГБ, — директором НИИ проблем безопасности. В конце сентября 1993 года, когда Ельцин объявил о роспуске Верховного Совета, ко мне на дачу нагрянули три моих зама. Я, как и в августе 1991 года, находился в отпуске. Коллеги потом шутили: «Скажи, когда пойдешь отдыхать, чтобы знать, когда будет следующий переворот». «Александр Иванович, — начинают мои подчиненные, — вас разыскивают Хасбулатов и Руцкой». «Зачем?» Хотя я уже, конечно, понял зачем. Гости подтвердили мою догадку: «По нашим сведениям, вам хотят предложить пост министра внутренних дел». — «Нет, я не пойду». — «Правильно, мы тоже считаем, что вам туда не надо идти». Ну а Баранников, уволенный к тому времени Ельциным, согласился войти в «правительство президента Руцкого». И через несколько дней оказался в «Лефортово»...

Меня трудно отнести к сторонникам Ельцина. Я был в ужасе от того, что вокруг него творилось. Какую преступную группировку ни начнем «бомбить» — обязательно выходим на кого-то из ельцинского окружения. Но не вызывала восторга и противоположная сторона баррикады. За несколько месяцев до октябрьских событий мы с одним генералом пришли к Хасбулатову. Делимся информацией: дело, мол, по нашим данным, идет к президентскому правлению, в Кремле настроены на роспуск парламента. Спикер ходит по кабинету, курит трубку... «Руслан Имранович, — говорим, — надо что-то делать!» Хасбулатов в ответ: «Ха-ха-ха, мы им этого не позволим». Мы переглянулись и вышли. Какой смысл продолжать разговор, если у человека такая совершенно неадекватная уверенность в своих силах?

Словом, то, что Верховный Совет обречен на поражение, мне стало ясно задолго до развязки. А как только в Белом доме забряцали оружием, я понял: это конец. Перевод политической борьбы в плоскость силового противостояния был полным безумием. На стороне Ельцина вся мощь государственной машины — армия, милиция, спецслужбы... А что у них? Да, Ельцин тоже не пользовался большой популярностью в нашей среде. Но если говорить откровенно, большую роль сыграла национальность Руслана Имрановича. Многие рассуждали так: «Пусть пьяница, но зато свой».

И все-таки жестокость, с которой был подавлен «бунт» парламента, меня поразила. 800 человек погибли!..

— Официальные цифры совсем другие.

— Естественно. Но я больше доверяю своим источникам. Эту цифру мне впервые назвал Сергей Солдатов, который тогда занимал должность начальника управления по экономическим преступлениям ГУВД Москвы. А потом то же самое я услышал от одного замминистра безопасности, побывавшего на следующий день в Белом доме: «Где-то 800 погибших. Трупы лежат повсюду!» Называть его не буду, поскольку этот человек и сегодня занимает высокое место во властной иерархии. Впрочем, я не настаиваю на цифрах. Говорю лишь о том, какая информация была на тот момент.

— Вскоре после этих событий вы покинули госслужбу. Сами ушли?

— Нет, «ушли» меня. Вернее — заставили уйти. После расстрела Верховного Совета стали выяснять, кто из депутатов где был. Я не появлялся в эти дни в Белом доме, но, поскольку входил в состав счетной комиссии, мое имя автоматически попало в протоколы последнего, чрезвычайного съезда. Вызывает Голушко, министр безопасности: «Ты где был, на съезде?!» Я объяснил, в чем дело. Однако министр потребовал, чтобы я сделал публичное заявление. Мол, не был, не привлекался, ни в чем не участвовал. Чувствую, дело труба: откажусь — попаду в черный список. Но представил, как это будет выглядеть со стороны: пролилась кровь, погибло столько людей, а я оправдываюсь, выгораживаю себя... Спасаю, короче, шкуру. В общем, я отказался. А вскоре началась чистка спецслужб. Мой институт упразднили, и я подал рапорт об увольнении.

— Слышал, что судьба столкнула вас с еще одним путчем, остановленным, правда, на стадии подготовки. Было дело?

— Речь идет о событиях осени 1996 года. Я тогда возглавлял службу безопасности в одной фирме, но связи с коллегами по МВД и спецслужбам, конечно же, не терял. Рано утром раздается звонок: «Александр Иванович, вас беспокоят из военной контрразведки». Голос незнакомый, но я кое-кого знал в этой структуре и понял, что меня не разыгрывают. Меня попросили связаться с Анатолием Куликовым, министром внутренних дел, и сообщить, что у него могут быть неприятности: Лебедь, секретарь Совета безопасности, затевает «нехорошие вещи, по сути — готовит переворот». По словам звонившего, с этой целью в Москву прибыло из Приднестровья подразделение спецназа 14-й армии... Я постарался как можно скорее передать содержание разговора Анатолию Сергеевичу. Реакция Куликова: «Теперь понятно, почему Лебедь так себя ведет».

Проходит какое-то время, вновь звонок ни свет ни заря: «Александр Иванович, вас опять беспокоят из контрразведки. Спуститесь вниз: в почтовом ящике найдете документы. Передайте их, пожалуйста, Куликову». Спускаюсь, вытаскиваю большую пачку бумаг. Речь в них, насколько помню, шла о деятельности Лебедя на посту командующего 14-й армией. Не о самых светлых, естественно, ее сторонах. В детали компромата я не вникал — не было ни времени, ни, самое главное, желания. Понимал, что меня используют в темную, и, значит, чем меньше буду знать, тем полезнее для здоровья. Шлепнут — как нечего делать. Снова встречаемся с Куликовым. Протягиваю ему эту пачку, спрашиваю: «Ну что, доложили Ельцину и Черномырдину?» «Докладывал... Не верят. Брось ты, говорят, Куликов, ерундой заниматься, не навоевался в Чечне, вечно у тебя все на подозрении. Непробиваемая стена».

Я предложил Анатолию Сергеевичу зайти с другой стороны. Если бы я, говорю, писал политический детектив, то сюжет был бы такой. Россия, страдающая от экономического кризиса и политического хаоса. Популярный, пользующийся поддержкой армии политик. И вот этот любимец публики приходит однажды в Кремль вместе с сотней преданных, вооруженных до зубов военных. Они нейтрализуют охрану, отключают связь, запирают президента в комнате отдыха: «Вот вам выпивка, вот чаек. Отдыхайте». Проделывают то же самое с премьером. Затем харизматик собирает в Кремле прессу и телеканалы и объявляет на всю страну, что режим, который довел страну до ручки, низложен и что теперь все пойдет по-другому. И все ему подчиняются.

Проходит еще немного времени: Куликов выступает по телевидению, рассказывает о готовившемся заговоре, Лебедя увольняют. Через несколько лет, когда мы с Анатолием Сергеевичем встретились в Думе (он тоже стал депутатом), я спросил, пригодился ли ему тот детективный сюжет. Куликов ответил, что мой сценарий действительно ему помог. Он пересказал его премьеру, дополнив, как он выразился, «армейскими моментами». Произведенное впечатление оказалось сильным. По словам Анатолия Сергеевича, Черномырдин откинулся в кресле и потрясенно сказал: «Елки-палки, как же все просто...» В общем, стену удалось пробить.

— В ноябре 1998 года Юрий Щекочихин поделился с читателями своей радостью: «Александр Гуров снова в МВД. Вот новость так новость!» А какова предыстория новости?

— Да не было никакой особенной предыстории. Просто Сергей Степашин, сменивший Куликова на посту министра, предложил мне возглавить ВНИИ МВД. С материальной точки зрения я был тогда очень хорошо устроен. Высокая зарплата, хорошая машина... Но удовлетворения от работы не было. Чувствовал, что занимаюсь не своим делом. Не мое. Поэтому, не раздумывая, согласился. Пришел на заплату 160 долларов. В фирме, для сравнения, получал пять тысяч «зеленых». И тем не менее я был счастлив. За тот год, что проработал во ВНИИ, я прямо-таки распрямился. Ну а в 1999 году подался в депутаты...

— Не жалеете сегодня об этом?

— Вы не первый, кто задает мне этот вопрос. Приходилось слышать и более жесткие формулировки. Не стыдно ли мне, мол, за то, что, возглавив вместе с Шойгу и Карелиным список «Единства», привел к власти тех, кто нами сегодня управляет? Отвечаю: нет, не стыдно. А чего мне стыдиться? Того, что бюджетникам стали платить зарплаты, а пенсионерам пенсии? Того, что ветеранам войны дали бесплатно квартиры? Того, что нашу страну начали уважать на международной арене? Да, осталось, конечно, немало проблем. Не удалось, например, почти ничего сделать с коррупцией. Однако по многим направлениям страна за эти годы продвинулась далеко вперед.

— К сожалению, на этом пути не обошлось без потерь. Одна из самых больших загадок, относящихся к периоду вашей работы в Думе, — смерть вашего друга и коллеги Юрия Щекочихина. Вас устраивает официальная версия?

— Я считаю, что смерть Щекочихина была насильственной. Не думаю, что она связана, как полагают некоторые, с делом «Трех китов». Там была обычная, банальная контрабанда. К тому же на тот момент картина преступления была уже вся налицо. Вряд ли к ней можно было добавить что-то новое, а мстить постфактум — какой смысл? Нет, нужно искать связь с какими-то другими делами.

К сожалению, в последний период своей жизни Щекочихин не был со мной полностью откровенен. Я частенько ругал его за то, что он лез на рожон. «Юра, — говорю, — ты ведь не в «Литературной газете», сейчас другие времена. Надо чувствовать порог безопасности». И он в итоге перестал делиться со мной своими планами. Уже после его смерти ко мне подошел депутат-«яблочник» Валерий Останин и сообщил, что незадолго до того, как это все случилось, Юра сказал ему: «Старик, я собрал такой материал! Это будет похлеще, чем «Лев прыгнул». Но не привел никаких деталей.

О чем мог быть этот материал? Загадка. Известно только, что смерть помешала Щекочихину поехать в Соединенные Штаты. Он собирался поделиться с американцами информацией по делу об отмывании, связанному с одним крупным международным банком. Там присутствовал и «русский след». Мне кажется, что копать нужно именно здесь. Очевидно, что материалы, имеющиеся у Щекочихина, несли кому-то угрозу.

— Естественные причины смерти вы исключаете?

— Да, абсолютно. Первый раз он заболел после поездки в Чечню. Симптомы были теми же, но менее выраженными. То ли доза отравляющего вещества оказалась недостаточной, то ли это была мина замедленного действия. Он, кстати, заходил ко мне перед этой поездкой. «Слушай, — говорит, — старик. Не хочу ехать. Какие-то нехорошие предчувствия». Я ответил: «Юр, вообще предчувствия — вещь серьезная. Тем более если речь идет о творческих людях. Ты относишься как раз к этой категории. Прислушайся к своему сердцу, не езди». «Да ты понимаешь, Явлинский обидится...» Вернулся — и сразу слег. Ему, по-моему, поставили тогда ОРЗ. Полежал с месяц, оклемался, вернулся в Думу. Наступает 9 июня — его день рождения. Он собирает нас, как всегда, в Переделкине. Много народу, раскованная атмосфера, Юра играет на гитаре... При мне он не притронулся к вину, но, как я потом выяснил, один бокал все-таки выпил. Впрочем, вино, возможно, ни при чем.

И началось... Ему опять ставят ОРЗ, кладут в больницу. Ну, думаю, с кем не бывает. Вдруг звонок Муратова, главного редактора «Новой газеты»: «Юра умирает». «Как умирает?!» Словно обухом по голове. Муратов описывает состояние Щекочихина: выпали волосы, слезает кожа... И просит позвонить Шевченко, министру здравоохранения. Звоню: так и так, такие-то симптомы. Чувствую, говорю, что это связано с какой-то отравой. Шевченко: «Хорошо, попробую чем-нибудь помочь». И произносит следующую фразу: «Александр Иванович, у меня к тебе просьба: будешь на каких-либо мероприятиях, старайся не есть и не пить».

— Он не прокомментировал эту просьбу?

— Не прокомментировал.

— И вы не удивились?

— Откровенно говоря, нет. Мне уже приходилось слышать подобную рекомендацию от некоторых чиновников (сами они вели себя на фуршетах аскетически). Помочь Щекочихину Шевченко уже не успел... Я как председатель думского комитета по безопасности пишу письмо генпрокурору Устинову — с просьбой возбудить уголовное дело в связи со смертью известного лица. На этом основании расследование можно провести даже в том случае, если человек умер совершенно естественной, не вызывающей подозрение смертью. Только чтобы пресечь возможные домыслы. А уж тут домыслов более чем достаточно. Но дело не возбудили. Делаю новый запрос: прошу сообщить основания отказа в возбуждении. Проигнорировали. Хотя по закону обязаны были ознакомить — не только меня, но и любого другого гражданина — с отказным материалом.

— Но через пять лет, в 2008 году, дело все-таки появилось.

— А в 2009-м было закрыто — за отсутствием события преступления. Да, провели эксгумацию, сделали кое-какие экспертизы... Но хочу задать один вопрос: ребята, если вы и впрямь хотели докопаться до истины, то почему не допросили меня, не сняли показания с других депутатов, работавших рядом с Щекочихиным? Неужели вас не интересуют обстоятельства его поездки в Чечню, его разговор с Останиным, мой разговор с Шевченко? Вы что, все это знаете? Нет. Значит, я делаю вывод: дело возбудили для проформы, затем лишь, чтобы успокоить общественное мнение.

— С вашей и Щекочихина легкой руки лев стал 25 лет назад настоящим тотемным животным отечественной мафии. Во всяком случае в прессе ее с тех пор сравнивают именно с этим зверем: «лев все еще в прыжке», «лев затаился», «лев прыгнул в XXI век»... А по вашей информации, что сейчас поделывает лев?

— Лев управляет своим прайдом и спокойно дожевывает жертву. Преступные группировки давно поделили между собой сферы влияния, им нет необходимости устраивать шумные разборки.

— Несколько лет назад вы заявили, что у каждой преступной группировки «есть свой чиновник на любом уровне». Ситуация не изменилась?

— Нет, в этом отношении она стала только хуже. Мафия активно перемещается в сферу бюджетных денег — туда, откуда, собственно, и начался ее прыжок. Но масштаб преступного бизнеса теперь совершенно иной. Вместо афер с приписками и припрятанным дефицитом — многомиллиардные госконтракты.

— Выходит, лев победил?

— На этом этапе нашей истории, к сожалению, да.

http://www.itogi.ru/spetzproekt/2013/50/196627.html

http://www.itogi.ru/spetzproekt/2013/51/196852.html